Чтение онлайн

Я краем глаза посмотрела на Багаму. Он промок до нитки, но не дрожал так, как дрожала я. Он вообще не дрожал, как если бы ему не было холодно. Каждое утро он лежит в ванной со льдом - вот почему ему не было холодно. Футболка облепила торс, вдоль рук и на шее упрямо вздулись вены.

Он нырнул за мной.

Нырнул. За мной. Он.

Как если бы прочитав мои мысли, Багама сказал:

– Ты могла разбиться насмерть. Неожиданный порыв ветра - и тебя могло отбросить на скалы или на мель. У тебя могло остановиться сердце из-за ледяной воды. Ты могла сломать позвоночник при неправильном вхождении в воду.

– Я

не планировала прыгать, - пробормотала я.
– Так получилось.

– Харизма, ты же не дайвер, а чтец-курильщик со скверным характером и поганым чувством юмора.

– Спасибо, Лука. Чтоб ты знал, я хожу в бассейн.

– Имя тебе - Бравада.

Милана положила голову мне на плечо.

Багама глядел на загорающийся рассвет, рассвет плясал в его глазах, от чего они больше не казались холодными. А, может, дело не в рассвете.

– Ты доказала свое бесстрашие, - сказал он.

Я медленно покачала головой.

– Речь не о бесстрашии. Речь о выборе.

Мы сидели на пляже и наблюдали за вальсом черных таящих перьев.

– Слезы Земли, - шепнула я, - спи нахрен спокойно.

Тем же утром кладбищенский сторож нашел Кирилла. Возможно, сторож даже обрадовался, что его мучитель теперь пускает слюни, лопочет и гукает, как грудничок. Блондин, мягко говоря, был не в себе, все твердил: 'Дьявол, я слышу тебя. Я не хочу умирать'. Кирилл спекся, как экзотическая рыбешка в углях. А, как вы можете догадаться, штамп сумасшедшего несколько сбивает планку правдоподобности со всего, что вылетает из вашего рта. Показания Киры не стоили и выеденного яйца. Конечно, он говорил чистую правду, да только кто поверит пускающему пузыри, плачущему качку, некогда крутому парню, костоправу одного из авторитетов Зеро?

Тело Лироя не было обнаружено. Как и Рената Зарипова.

Я не оплакивала ни Зарипова, ни Кирилла, но все не могла избавиться от горького налета, глазировавшего мое сердце. Я все думала о той белокурой малышке, катящей перед собой розовую колясочку - о девочке Кире...

Когда-то Кирилл был не таким уж мудаком.

Все мы когда-то были славными ребятами. Все мы когда-то были тики-так.

Антона выписали через неделю. Соня сделала ему открытку из разноцветных макаронин, риса и ватных шариков, посадив все это чудо на клей. Кристина всхлипывала на груди Антона, в то время как Соня, совсем не изящно заломив на затылок шляпку из серии 'последний писк детской моды', от избытка чувств носилась по больничному коридору.

Я тоже загремела в больницу. Вот какой у меня состоялся разговор с близняшкой и Лукой, пришедших проведать меня.

– Клянусь, - сделав сердитое лицо, бушевала я, собирая простынь в кулак, - если я увижу еще хоть один воздушный шарик в форме щеночка, я подам на вас в суд! Я понятно говорю?

– Знаешь, у тебя сейчас настолько безумная мимика, что мне начинает казаться, будто ты дразнишься, - сказал Лука, переставляя букет роз с подоконника на тумбу.

Под мои протестующие вопли Кристина обрызгала палату духами и, бросив флакончик обратно в сумочку, принялась буравить рыжеволосого парня недобрым взглядом.

– Это что, стопроцентный акрил?
– точно старик, поперхнувшийся слюной во сне, таким же колючим голосом спросила она.

– А желе, которое здесь дают...

чертово желе на фруктозе! Словно копаешься в космическом кракене!

Лицо близняшки выражало крайнюю степень недовольства. Да, вот так просто космические кракены на вашей тарелке перестают волновать ваших родных.

– Вы, двое. Вы что, снова вместе?

– У меня дома - чучело лошади, - Лука улыбнулся, и на щеках появились ямочки, - и - да, это стопроцентный акрил.

Лицо Кристины вытянулось от ужаса и злости. Страшно забавное зрелище! Она поднеслась ко мне в облаке духов и клюнула в щеку.

– Вот теперь я по-настоящему тревожусь за тебя, - прошипела она мне на ухо.

У нас с сестрой уже состоялся серьезный разговор, и жизнь потихоньку входила в прежнее русло. Сами видите - в прежнее, блин.

– Да-а, - призналась я, когда за близняшкой захлопнулась дверь, - ты был прав.

– Что твоя сестра - буйнопомешанная?

– Что я дразнилась.

– Если так, то результативность твоих кривляний...

В мозгу сработал блокиратор, и я перестала его слушать.

На мою ладонь наложили семь швов; я вся была в стерильных повязках и воняла как школьный медпункт, а, благодаря упорству близняшки, - как школьный медпункт, набитый старшеклассницами.

Вдобавок ко всему, я подхватила воспаление легких, и пару ночей температура поднималась выше тридцати девяти. В эти ночи со мной оставался Лука. Первое, что я увидела после пробуждения, была его измочаленная уставшая физиономия. Он сказал, что я всю ночь бредила. А я просто посмотрела на него и вынуждена была признать: 'Что ж, забираю свои слова обратно: тебя таки перекособочило'. Он не обиделся. На клинических дурачков не обижаются.

Я до сих пор не знаю, как называть нас с Лукой, но уж точно не друзьями. Возможно, некогда близкими людьми. Не знаю.

Как вы можете догадаться, курить в больнице запрещено. Но я стреляла сигареты у очаровательных стариков из соседней палаты, с сияющими куполами лысин и джеймсбондовскими замашками. Открывала окно в туалете и дымила, пока не слышала шаги в коридоре, после чего приходилось быстро линять с места преступления. Если бы каждый раз, когда я попадалась на курении, отрубали по пальцу, на моих руках не осталось бы пальцев.

Боснак был тут как тут и незамедлительно погрузил жвала в мое горло. Господин Моржовые Усы долго и вдохновенно ревел, пыхтел, ворчал: отчитывал меня за желтые никотиновые пятна на моих руках. За пластыри, которых, напротив, не наблюдалось на моих руках. За кофейно-сигаретный дебош на рабочем месте (Вера, привет!). Размазывая по тарелке картофельное пюре, я сказала Боснаку, что плавание не забросила и вроде как даже начала осваивать прыжки в воду. Он категорически запретил мне прыжки в воду. Запрет запретов.

Неделю спустя мы с Миланой поехали на Приречное кладбище с тремя букетами цветов. У могилы сестры она накрыла лицо руками и зарыдала. Я притянула ее к себе и стала успокаивать круговыми поглаживаниями по спине. Все-таки теперь я в некотором роде чувствовала ответственность за Милану. Тогда, на перекрестке, когда я прочитала белокурую девушку, я на какое-то время стала ней, понимаете? Окунулась в ее воспоминания. Есть такое выражение: 'Побывать в чьей-то шкуре'. Так вот, я побывала в ее шкуре. Стояла над гробом сестры и чувствовала все то, что чувствовала Милана в тот момент. Я понимала ее.