Чтение онлайн

Пожалуйста, подумай, на какую муку ты себя обречешь, если ответишь согласием.

Ты обязана спросить: "Зачем ты говоришь в начале письма, что ждешь меня и что моя помощь нужна тебе, а в конце просишь отказать тебе?"

Это вполне честно. Откровенный разговор возможен только в письмах, потому что ты не видишь моих глаз, не ждешь возражения, не ищешь во мне того, что хотела бы найти. Слово должно быть выражением правды, а не лжи, тем более написанное, а не произнесенное. Чувство в слове написанном переплавляется в логику; пусть оно безжалостно, но именно в этом и сокрыто высшее милосердие слова.

И на этот твой возможный

вопрос я отвечу: я пишу тебе потому, что мне больше некому написать. Я отвечу тебе: да, я понимаю, как это жестоко. Я скажу тебе: если живописец боится взять кисть, полагая, что картина, стоящая у него перед глазами, не под силу ему, тогда он не творец. Я скажу тебе: мир устал от условностей и закрытости. Хочется, наконец, - хотя бы сейчас, когда ночь лежит над тем миром, в котором я живу, - сказать правду листу белой бумаги. Мне совестно за это мое письмо, потому что я вижу в нем торг. Но я не мог его не написать, ибо в нем - надежда.

Сейчас я лягу спать, а утром решу, отправлю его или нет. Я должен прочесть его при солнце. Если я решу его отправить, то адрес, по которому ты мне ответишь, будет простым: Ричард Майр, Кордова, центральная почта, Аргентина, до востребования>.

...Он проснулся за несколько минут перед тем, как хозяйка мягко постучала в его дверь:

– Сеньор, пора...

– Спасибо, - ответил он.
– Вы так любезны, я бы наверняка проспал.

– Я приготовила вам кофе.

– Благодарю вас.

Он быстро умылся, прочитал письмо, лежавшее на столе, не садясь; поморщился: <Философствую, как человек, ожидающий приговора, а я ведь уже приговорен. А об этом я не написал. Это плохо. Приехав ко мне, она окажется на мушке. Как и я. За мной идет охота, я ненадолго оторвался, они найдут меня через Роумэна, они сделают все, чтобы он приехал ко мне. Или я к нему. И тогда я уже не оторвусь. Мой провал - дело времени. Нельзя это таить от себя, а уж от нее тем более>.

Он посмотрел на часы: <У меня есть пять минут, никогда нельзя откладывать то, что можешь сделать сейчас>.

Штирлиц присел к столу и дописал:

<Зеленоглазая моя! Я прочитал это письмо утром. В комнате много солнца, оно пронизывает маленькую комнату, и нет уже на белой стене моей зловещей тени. Ночь - время призраков, день предполагает правду. В первую очередь с самим собой. Так вот, я загнан, за мной идут по пятам, меня ищут и обязательно найдут. Увы, ты будешь бессильна помочь мне, но обречешь себя на горе. Точнее: я обреку тебя на горе. Еще точнее: тебя обрекут на горе те, кто меня ищет. Я уходил от этого, главного, прошлой ночью. Я хитрил с самим собой, я тешил себя надеждой. Так что в том настоящем, которое нам, возможно, отпущено, бог знает, сколько дней нам придется провести вместе. Боюсь, что мало...>

– Сеньор, вы опоздаете, - услышал он тихий голос хозяйки.

Штирлиц посмотрел на часы: <Время. Я допишу письмо в поезде, в конце концов можно купить вечное перо на вокзале, не обязательно брать "монблан", можно писать и обыкновенной здешней "самопиской", не может быть, чтобы здесь их не было в продаже>.

Женщина ждала в маленьком холле; всего пять столиков. <Действительно, семейный пансионат. Вот бы где спокойно пожить, продумав, как поступать дальше. А что думать, - спросил он себя.
– Тебе не надо думать. От Роумэна ты имеешь данные, что в Кордове работает штандартенфюрер СС Танк, автор авиационных моторов, человек Геринга; есть у тебя адрес одного

из звеньев ц е п и: неизвестный, калле Сармьето, пятнадцать, связник Райфеля, перевалочная база в направлении на Чили. Ты имеешь еще одного человека, он инженер, работает на заводе, Хуан-Альфрид Лопес; ты должен быть там, в Кордове, и делать свое дело, которое есть продолжение того, которому ты отдал добрую треть жизни, лишившись дома, семьи, Сашеньки, сына...>

– Вы любите горячий хлеб?
– спросила женщина.
– Или только слегка подогретый?

– Слегка подогретый... Как это любезно, что вы встали в такую рань.

– А почему вы говорите шепотом?

– Чтобы не разбудить ваших постояльцев.

– У меня их нет.

– Почему? Прекрасный пансион, очаровательная хозяйка.

– Очаровательную хозяйку муж обвинил в неверности... А в нашей стране нет развода... И поэтому в моем пансионате мало кто теперь останавливается...

Штирлиц мягко улыбнулся:

– У человека было двое детей, и он, подойдя к первому, сказал: <Дитя мое, сегодня иди работать в винограднике>. Он же ответил: <Иду, господин>– и не пошел. И подойдя ко второму сыну, человек сказал то же. И тот ответил: <Не хочу>. А после раскаялся и пошел. Кто из двоих исполнил волю отца? Говорят: последний. Говорит им Иисус: <Мытари и блудницы идут впереди вас в царство небесное...>

– Это из Матфея?

– Да. Вы хорошо знаете тексты...

Женщина вздохнула:

– Ночью я сказала вам неправду. Я постоянно читаю эту книгу не для того, чтобы легче считать деньги и делать финансовые отчеты. Деньги трудно считать, когда их много, а у меня их нет... Просто одной очень страшно, особенно если нет детей...

– По-моему, трудности жизни куда страшнее, если есть дети.

– Так считают мужчины. Вы не правы. Когда есть дитя, женщина обретает силу и лишается страха.

В вагоне он зашел в туалет и письмо к Клаудии сжег, полагая, что в Кордове напишет новое; иного выхода нет; рядом с ним должна быть женщина; ничто так не легализует мужчину, как это.

<Ты сам сказал эти слова, - спросил себя Штирлиц, - или их кто-то другой произнес в тебе? Если это сказал ты, тогда тебе должно быть очень за них стыдно; цель, которую оправдывают средства, всегда оказывается бесполезной. Я должен написать Клаудии всю правду; нельзя начинать то дело, которому ты отдашь себя, с безверия. Или я решу открыться ей по-настоящему, или не напишу ни слова>.

То, что он не отправил письмо Клаудии из Санта-Фе, спасло его: после того как Роумэн вылетел в Асунсьон, все его контакты (Клаудиа в том числе) были взяты под наблюдение теми или иными секретными службами: корреспонденция перлюстрировалась, телефонные разговоры прослушивались, а банковские счета подвергались самому тщательному изучению.

ДАЛЛЕС, МАКАЙР (Нью-Йорк, декабрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

Выслушав Макайра с несколько отстраненным, рассеянным интересом, Даллес, покачав головой, заметил:

– Я бы не сказал, что эта история может в а с радовать, Боб. Помните строки Ли Ю? <Так много, много тысяч ли прошел за десять лет, но где я горя не видал, где не видал я бед? Чуть-чуть погреюсь у костра, и снова в дальний путь, но прежде, чем поводья взять, мне хочется вздохнуть: жалею и скорблю о том, что муки зря терплю, я наш родимый Юйгуань не отстоял в бою...> Помните?