Экспансия - 2
Шрифт:
<Что касается эрудиции, не знаю, - подумал Штирлиц, - а вот желания познать континент хоть отбавляй, тем более после знакомства с газетами: в стране сотни тысяч немцев, приехавших сюда после разгрома Гитлера; Роумэн считает, что в Кордове существует законспирированный центр бывших наци, но ни в одной полосе, среди тысяч сообщений, ни одного упоминания немецкой фамилии; трудно приходится цензорам, глаз да глаз...>
...Дон Хосе Оренья оказался очень высоким седоглавым стариком; впрочем, назвать его <стариком> можно было лишь узнав, что профессору семьдесят девять лет; лицо без морщин, ясные голубые глаза, крепкое тело, великолепная осанка -
– Почему вы первым делом назвали свой возраст?– поинтересовался Штирлиц, представившись.
– Потому что мне нравится эпатировать собеседников, че'. Здоровая старость - форма эпатажа. Мечтаю лишь о том, чтобы умереть здоровым: пусть сердце остановится во сне, упаси всевышний от болезней... Меня несколько смущает ваша национальность, дон Макс... Позвольте и я, в свою очередь, задам вопрос: почему вы - с вашим-то испанским - представились мне <гринго>?
_______________
' Ч е (аргент. жаргон) - человек, парень.
– Вам нужен компаньон... Начинать компаньонство со лжи? И потом я хочу познать судьбу континента, действительно хочу... Очень не любите американцев?
– Каждому в отдельности - симпатизирую, милые, доверчивые дети, а всех вместе - боюсь. Какая-то слепая устремленность дела, сплошная духовная бронированность... Что вас привело в Кордову, че?
– Я же сказал: желание познать судьбу континента... Я филолог, моя специальность - немецкий и испанский языки, чуть-чуть понимаю по-польски...
– Здесь неподалеку живет поляк, дон Эухенио Запаньский, вполне милый человек...
– Кто по профессии?
– Ассенизатор. Прибыльное дело, в дерьме он открыл золотое дно... Где учили немецкий?
– В Берлинском университете.
– Очень престижно. Кстати, университет в Кордове тоже был открыт в семнадцатом веке, великолепная библиотека, удивительный архив, совершенно не проработанный. Там есть целая подборка: <Немцы в Аргентине>, однако никому ни до чего нет дела, только бизнес, вернее, его зыбкая тень, погоня за иллюзией. Женаты?
– Нет.
– И никогда не были?
– Нет.
– Значит, как и я, лишены счастья отцовства, че?
– Да, - чуть поколебавшись, ответил Штирлиц.– Лишен.
– Но у вас были дети? Просто вы их мало видели?
– Вы меня верно поняли.
– Вам неприятно об этом говорить, дон Макс?
– Горько.
– Сколько вам лет?
– Сорок шесть, дон Хосе.
– Выглядите значительно старше.
– Зато умру здоровым.
– Постучите по дереву, че.
Штирлиц прикоснулся к старинному столу, побарабанил по нему пальцами:
– Ничто так легко не угадывается, как возраст дерева.
– Возраст моды, - поправил профессор.– Дерево старше моды. Этот стол начала девятнадцатого века, но дерево, я полагаю, вылеживалось лет двадцать, лучшая чилийская порода... Кстати, искусство мебельного производства здесь налаживали швейцарские и немецкие иммигранты... В Кордове живет дон Клаус Манрат, потомок первых иммигрантов из Швабии, лучший краснодеревщик континента...
Штирлиц кивнул, поинтересовался:
– Вы что предпочитаете в компаньоне: слушателя или развлекателя?
– Конечно, слушателя, - улыбнулся, наконец, Оренья.– Где вы встречали старика, лишенного лихорадочного желания научить человечество уму-разуму? Сколько сможете платить за комнату?
– Я бы не сказал, что я состоятельный <гринго>, - ответил Штирлиц.
Чем меньше, тем, конечно, лучше...– Скажем, сто пятьдесят песо в месяц? Это вас устроит? Еду будем готовить попеременно, через день. Рыба крайне дорога, не обещаю, а мясо у нас самое дешевое в мире, на доллар можно купить килограмм, всего в два раза дороже батона. Мясо, зелень, хлеб и вино. Устраивает, дон Макс?
– Еще как, дон Хосе!
– Идите осматривайте свою комнату, полагаю, она вам понравится. Но прекраснее всего мое патио, здесь так прекрасно под солнцем, тишина и пахнет спелым виноградом - даже весной. Если вас станут убеждать, что виноград не имеет запаха, - не верьте, чушь и нежелание видеть окрест себя прекрасное.
– Запах ощущают, профессор.
– Неверно. Ассоциативно вы видите громадную, светящуюся изнутри желто-зеленую гроздь, угадывая на плодах капли дождя, они подобны следам от слез на щеках загорелого карапуза, потерявшего мячик...
– Как вы прекрасно сказали... Это строка из хорошей поэзии...
– О, че, если б я обладал поэтическим даром! Каждый латиноамериканец считает себя поэтом, и это главное заблуждение наших народов. Поэзия удел избранников, сладостная трагедия индивида.
– Я обязательно должен зарегистрироваться в полиции?– спросил Штирлиц.
– Зачем?– профессор пожал плечами.– Если вы не контрабандист, живите себе на здоровье, нет большей гнусности, чем общение с людьми в мундирах...
Назавтра Штирлиц отправился в библиотеку университета, передал хранителю архива дону Эрнандесу записку от профессора Оренья, получил запыленные папки с документами, посвященными немцам в Аргентине, и погрузился, наконец, в свое привычное, давно, впрочем, забытое состояние: прикосновение к листам бумаги, испещренным словами, таящими в себе правду и ложь - одновременно, ибо в каждом факте сосуществует истина и фантазия, расхожее мнение и свидетельство очевидца.
В документации, подобранной, как показалось Штирлицу, весьма квалифицированно, утверждалось - со ссылкой на секретные архивы португальского двора, - что в команде Магеллана было много немцев, среди которых выделялись Ганс Варгу (в корабельном журнале его называли <мастер Ансе>; был командиром артиллерии на шхуне <Консепсьон>) и помощник капитана на <Виктории> Йорг. В сноске, написанной готикой, не подтвержденной ссылкой на источники, подчеркивалось, что именно немец и воскликнул ту знаменитую фразу, которая определила открытие Нового Света: <Монте виде!>– что значит: <Вижу гору!> Отсюда - <Монтевидео>, столица Уругвая; обозначено немцем, им сюда и дорога!
Особенно много страниц - в связи с экспедициями в Южную Америку было уделено перечислению блюд в аристократическом дворе Нюрнберга: <Впервые в Европе именно здесь в середине шестнадцатого века (1519-1525 годы) мы находим первое упоминание об американском "перце", "форели с шафраном", "южных пряностях". Уже с конца пятнадцатого века немецкие купцы из Равенсбурга Фуггер и Вельсер начали широкие торговые связи с Испанией и Португалией. Якоб Фуггер вкладывал деньги в горные предприятия Тироля, Венгрии, снабжал золотыми монетами папскую курию; именно он финансировал избрание на императорский трон Карла Пятого (это стоило ему семь миллионов золотых франков), именно он первым в Европе, утверждалось в документе, начал последовательную южноамериканскую экономическую политику, именно ему принадлежит концепция к о л о н и а л ь н о й торговли со вновь открытым континентом.