Экспансия - 2
Шрифт:
– Да. Именно поэтому и занимаюсь этой темой.
– Можно почитать ваши труды?
– Нельзя. Их нет. Я занимаюсь этой проблемой для того, чтобы подбросить работу нюрнбергским судьям... А поскольку, как и вы, я убежден, что нацизм не уничтожен, а затаился, чтобы восстать из пепла, свою работу целесообразнее держать вот здесь, - Штирлиц постучал себя по лбу, - чем хранить дома.
– Если они узнают об этом, ваша жизнь будет ежедневно и ежечасно подвержена опасности.
– Но ваша ведь не подвергается - после пожара?
– Потому что я после этого капитулировал. Они знали, что делали. Каждый приехавший из рейха напуган, до конца дней своих напуган,
– Вы не могли бы ответить на ряд моих вопросов, доктор Зуле?
– Нет.
– Вы даже не хотите знать, какие вопросы меня интересуют?
– Я понял, что вас интересует. Вы делаете благородное дело. Вы и обязаны его делать: демократии виноваты, что Гитлер пришел к власти. Вам и карты в руки - смойте позор с тех, кто спокойно смотрел, как преступник рвался в рейхсканцелярию, хотя одного вашего демарша перед Гинденбургом хватило бы, чтобы остановить мерзавца.
– Согласен, - кивнул Штирлиц.– Принимаю каждое ваше слово. Но и вы, немец, тоже виноваты в том, что Гитлер стал фактом политической жизни. Что вы, лично вы, сделали, чтобы он не стал канцлером? Бранили его в университетской столовой? Говорили друзьям, что карикатурный истерик мнит себя вторым Фридрихом? Или просто отмахивались: <Бред, такое невозможно, покричит и успокоится, мы слишком культурны, чтобы пустить его>? Что вы сделали, доктор?
– Я бранил его в университетской столовой, вы правы. А моя жена - она лежит в клинике, ей, слава богу, лучше - выступала против него на митингах и составляла прокламации... Она принадлежала к берлинской организации социал-демократов. Ну и что? Ах, как она честно и красиво выступала, д о н Максимо, как отважно! Ну и что?
– Вам неприятен мой приход? Вы поэтому так подчеркнуто презрительно назвали меня <доном>?
– Да, ваш приход мне отчего-то неприятен. И я не намерен этого скрывать.
– Вы не посмели бы так говорить, - Штирлиц даже набычился от внезапно охватившей его ярости, - если бы я не был тем, кто дрался с наци... Если бы я был здешним затаившимся г а д о м, вы бы покорно отвечали на мои вопросы, потому что прекрасно знаете - не ответь вы на то, что меня интересует, и я отправлю вас к праотцам! Или отравлю в клинике вашу жену!
Штирлиц резко поднялся, успев подумать: <Какое счастье, что нет привычной боли. Господи, как важно ощущать себя здоровым и сильным!>
– Отстегните цепочку на двери, дон Хорст. Мне как-то совестно быть в вашем а н т и н а ц и с т с к о м доме.
Лицо Зуле странно с т е к л о, стало видно, какое оно нездорово-отечное, глаза сделались испуганными, заячьими, руки мелко, по-стариковски затряслись...
– Я могу закричать, - прошептал он осевшим, совершенно иным голосом.– Я стану кричать.
– Ну и кричите. Нельзя так трястись. Такая паническая боязнь есть форма страха за шкуру, а не за жизнь. Простите за резкость, но после окончания войны я получил привилегию говорить то, что думаю.
– Подайте мне вон тот пузырек, - еще тише сказал Зуле, кивнув на подоконник.– У меня останавливается сердце.
Лицо его сделалось синюшным. <Зря я так, - подумал Штирлиц, - в конце концов, он просто трус, как и большинство обывателей от науки. Они ниспровергают все и вся в кругу близких, а прилюдно молчат, - самый горький балласт истории>.
– Сколько капель?– спросил Штирлиц, по-прежнему раздраженно.
– Я пью из пузырька, скорее, пожалуйста.
Зуле приник посиневшими губами, прорезанными ярко-красными склеротическими сосудиками, к пузырьку, сделал большой глоток, откинулся
на спинку стула и расслабившись, закрыл глаза.– Давайте я помассирую вам грудь, - сказал Штирлиц, сердясь отчего-то на себя, а не на этого мышонка: <Собрал информацию, классифицировал ее и спрятал, низость какая!>
Старик кивнул, показал рукой на сердце.
– Это не сердце, - сердито сказал Штирлиц.– Обыкновенный невроз. Если плохо с сердцем, печет в солнечном сплетении. И отдает в локоть... <Дьявол лозою лезет по жилам, источенным тленьем>, - последнюю фразу из популярной берлинской песенки тридцатых годов Штирлиц произнес по-немецки.
– Я сразу понял, что ваш родной язык немецкий, - не открывая глаз, прошептал Зуле.– Что вам от меня надо? Вы правильно поняли: если я пойму, кто вы на самом деле, - я отвечу на все ваши вопросы, мои жилы разъедены страхом...
– Ну, а если я скажу, что я не немец? Если я признаюсь, что работал против Гитлера? Нелегально? Что тогда?
– Мне трудно в это поверить... Я очень недоверчив... Государственная жестокость учит не доверять: никому, нигде, ни в коем случае, ни при каких условиях.
– Один раз проиграли - и второй проиграете, - сказал Штирлиц, продолжая массировать грудь старика, - если не научитесь уверенности. Нельзя бороться, то есть стоять на своем, никому не веря. Ну, легче?
– Да. Спасибо.
– Вздохните глубоко.
– Я боюсь.
– Вздохните носом!
Старик снова сжался в комочек, но вздохнул глубоко, отвалившись при этом на спинку шаткого стула.
– Еще раз!
Он послушно вздохнул еще раз и начал застегивать пуговицы на старенькой, штопаной рубашке в а т н ы м и пальцами.
– В туалете у меня собраны папки по нацистам в здешнем регионе. Если вас не затруднит, принесите их, я вам кое-что объясню... Только, пожалуйста, не ссылайтесь на меня... Если я умру, жене будет не на что купить хлеба, она плохо говорит по-испански... А кому здесь нужны старые немецкие социал-демократы?
– Почему не возвращаетесь в Германию?
– Кому я там нужен? Да и потом я теперь гражданин Аргентины... Я получил гражданство... Понимаете? Я был убежден, что Гитлер - надолго.
– Почему вы спрятали папки с нацистами в туалет?
– Поближе к нечистотам, вот почему, - озлившись чему-то, ответил Зуле.– Если бы вам удалось найти тех. кто до переворота в сорок третьем вел в Сенате расследование антиаргентинской деятельности, вы бы получили исчерпывающие материалы. Опираясь на те материалы, можно понять суть происходящего и поныне... С осени сорок четвертого года сюда пришли две волны нацистской эмиграции: одна - в декабре, тайная, а весной и летом сорок пятого - сверхтайная. Декабрьская волна - их было всего пять десять человек, одного из них зовут Нибель. Он работает в банке, ведет операции с иностранными фирмами, тихий и незаметный человек, сторонится <Немецкого клуба>, где собирались фанатики... Весенние эмигранты - те, что прибежали сюда после краха, - вообще не выходят из своих домов... Но в Аргентине, как и в Испании, трудно хранить секрет, о профессоре Курте Танке знают в городе... Но знают ли об этом за границами Аргентины? Сюда не очень-то любят пускать иностранцев... Кроме тех немцев, которым верят в Буэнос-Айресе. А вот про Рольфа Ритнера не знает никто, а знать про него надо, потому что он возглавлял банду СС в том университете, где я читал лекции... Я знал его там, в рейхе, и я увидел его здесь. Но я сделал вид, что не узнал его, потому что именно он санкционировал все аресты в нашем университете, я панически боюсь его - до сих пор.