Экспансия - 2
Шрифт:
– Не будь я старше тебя на пятнадцать лет...
– Не будь ты умнее меня в семьсот тридцать четыре раза... Я совсем от тебя голову потеряла, когда ты до конца ломал Лангера... А особенно, когда ты сказал, чтобы он сам открыл чулан и привел Ригельта... Они ведь могли оба убежать.
– В обкаканных штанах далеко не убежишь...
Криста засмеялась:
– Сюжет для Уолта Диснея - <волки в обкаканных штанишках>.
Роумэн протер лицо одеколоном и вышел в комнату:
– Ты прекрасно сказала: <в штанишках>... Очень по-детски, так маленькие девочки говорят... Я очень
Криста знала, что в номере говорить нельзя. Роумэн предупредил ее, что, вполне возможно, д р у з ь я поставили их жилье на з а п и с ь. Про то, чтобы она упомянула имена Лангера и Ригельта, они договорились заранее, на улице, - так или иначе он будет рассказывать о них Макайру, пусть тот знает загодя, но ни одного другого имени тех, которые они узнали во время стремительной поездки по Европе - Рим, Аскона, Гамбург, Стокгольм, называть не надо; еще рано; все зависит от того, как пойдет разговор в кабинете б о с с а, какова будет его реакция на ту информацию, которую собрали Роумэн, Спарк и Штирлиц.
Криста молча улыбнулась Роумэну, показав глазами на отдушину; он отрицательно покачал головой, кивнув на телефон.
– Знаешь, конопуша, если сегодня разговор пройдет так, как я надеюсь, и мне удастся за неделю закончить дело, мы с тобой, наконец, возьмем отпуск и отправимся на какой-нибудь маленький остров... Чтоб ни души... Сейчас стали рекламировать Сан Блас, всего час лета от Панамы, крошечные островки в океане, живут индейцы, ловят рыбу и собирают кокосовые орехи. Правда, было бы чудно?
– Я даже боюсь об этом мечтать.
– Всегда надо мечтать о самом прекрасном.
– Только мечтай без оглядки.
– Буду.
– Какой мне надеть костюм?
– Поскольку их у тебя всего два, надень первый.
Роумэн рассмеялся:
– Первый - это серый? Или синий?
– Синий. К твоей седине идет синий цвет.
– А галстук? Серый?
– Красный. Почему все американцы так любят черные костюмы и черные галстуки? Вы одеваетесь, как гробовщики.
– Не оскорбляй нацию. Я патриот.
– Разве можно считать оскорблением замечание, которое продиктовано желанием лучшего?
– Можно, - вздохнул Роумэн и поднялся из-за стола.– Омлет был прекрасен, только ты забыла его посолить, конопушка.
– Правда?! Почему же ты не сказал?
– Потому что у нас нет соли. Купи. Ладно? И потом никуда не уходи из дома, портье предупрежден. Двери запри на цепочку. Телефон, куда в случае чего звонить, ты знаешь. Ругай меня.
– Мои друзья из театра говорили иначе: <Пожелай мне счастья и удачи>.
– Так это ж актеры, конопуша...
...Выслушав Роумэна, - тот рассказал д е л о выборочно, Штирлица не упомянув, профессора Танка тоже, - Макайр поднялся и, закинув руки за спину, начал быстро и сосредоточенно ходить по кабинету; лоб разрезала продольная морщина, вокруг глаз собрались мелкие морщинки; остановившись у окна, он тихо сказал:
– Но ведь это ужасно. Пол... Значит, они выжили! Неужели жертвы были принесены
понапрасну?– Нет. Будь наши жертвы напрасными, наци действовали бы открыто. И не только в Европе, но и в нашей стране...
– В какой мере ваши материалы против них носят уликовый характер?
– Против каждого из тех людей, которых я назвал, есть по крайней мере два свидетельских показания. Все они члены НСДАП, люди СС, СД, гестапо или абвера. За каждым из них - преступление. Они должны быть отданы в руки правосудия...
– Легко сказать... Те, кто живет в Германии, - одно дело, там легче... А как быть со Швецией? Или Аргентиной? У нас и так натянутые отношения с Пероном... А Испания? Португалия? Как быть там?
– Очень просто: брать их там и вывозить. И передавать в руки Нюрнбергского трибунала.
– <Вывозить>? Называйте вещи своими именами, Пол... Не <вывозить> и не <брать>, а организовывать похищения.... И вы прекрасно понимаете, что назавтра же после случившегося государственный департамент будет завален нотами протеста по поводу вмешательства во внутренние дела Мадрида или Байреса...
– Что вы предлагаете?– Пол нахмурился, полез за сигаретами - плохой признак.
– Ничего. Предлагаю подумать. Есть некоторая разница между вами, человеком, совершившим подвиг, - да, да, я понимаю, каково было собрать подобную информацию, это настоящий подвиг!– и мною, чиновником, который обязан санкционировать действия. Будь проклят мой пост, черт его совсем побери! Как вы отнесетесь к тому, чтобы подключить к операции дипломатов?
– То есть?– Роумэн несколько опешил, достал из пачки <Лаки страйк> сигарету, закурил.
– Пусть наши юристы подумают, как можно побольнее нажать на Аргентину, Испанию, Парагвай... На режимы, скрывающие у себя наци... Чтобы они выдали нам преступников...
– Ну, зачем же так усложнять задачу?– Роумэн тяжело затянулся. Лучше пошлите телеграммы скрывающимся нацистам, адреса я могу вам сейчас продиктовать, с просьбой добровольно отдаться в руки нюрнбергского правосудия.
– Мне не до смеха, Пол, - сухо заметил Макайр.– Я ошарашен случившимся. Я думаю, как лучше поступить. Думайте и вы.
– Я же внес предложение: я вылетаю с бригадой ваших ребят и привожу всех этих наци в Нюрнберг. Как я это сделаю - моя забота. Риск беру на себя.
– Нет, я беру на себя риск. Я, именно я. Пол, не обольщайтесь. Потому что я подпишу приказ на командирование вместе с вами моей бригады... Я и никто другой... А я не готов к тому, чтобы подписать такой приказ - его попросту не утвердят... Как вы отнесетесь к тому, чтобы попросить совета у Аллена?
– Я считаю это оптимальным.
– Думаете уговорить его на встречу? Он же отошел от дел, сидит в своем <Саливэн энд Кромвэл>, делает бизнес...
– А вы не уговорите?
– Боюсь, что нет. Я для него никто. Вы - это вы, за вами история нашей разведки.
– Будет вам, Роберт. Не надо льстить в глаза, я себя чувствую законченным остолопом, потому что не знаю, как на это реагировать.
– Решать, как реагировать, надо, если вам льстят в глаза. А я говорю правду. И вы это прекрасно знаете...