Дурак. Книга 1
Шрифт:
Но почти сразу Отер вернулся в реальность и, разом поднявшись, сел. Был он там, где его и оставили — в сенях на лавке, разве что прикрытый теплой шкурой (уж не с Цтиборова ли плеча?). Оно и верно, где ж ему быть. Не тащить же такую орясину через весь дом. Да и одежды на нем были такого вида, что на месте хозяев он бы тоже нипочем не впустил бродягу дальше порога.
Кстати о бродягах.
Юноша стал озираться в поисках своего спутника, однако ж дядьки нигде видно не было. Впрочем, это было нормально, нелюдимый бирюк небось и встал чуть свет, и уже где-то укрылся. Водилось за бородатым молчуном такое, не любил он среди люда шумного быть.
Продолжая
Взору юноши открылось широкое подворье. Шагов пятидесяти в поперечнике, не меньше. Жили тут богато, не отказывая себе ни в высоких амбарах в два яруса, ни в скотнике, из которого доносилось глухое мычание и блеяние. Живность-то на зимовку, понятно, при себе держали, да только коль таковая имелась, то простой люд прям в избы сгонял, а здесь хозяева отдельный покров имели под такое дело. Хотя, если вспомнить, с каким почтением обращались к Цтибору дозорные у ворот, то имел он в урочище явно не последний голос. Староста, может?
В легкой растерянности разглядывая, как по двору шустро снуют по своим делам домочадцы и служки, Отер не сразу заметил, что рядом с ним встал кто-то. Да так, что смутное раздражение стало копиться внутри. Не дядька. Тот всегда слева держится, чтобы в случае чего замаху не мешать, а тут… Справа встал. Однако, повернув голову, юноша тут же широко улыбнулся, поклонившись, потому как негоже было не оказать почтения приютившему тебя хозяину.
— Благодарю тебя за ночлег и заботу, добрый Цтибор! — громко и раскатисто, как учил тятя, заголосил молодец. Вчерашней слабости почти не осталось, а потому был он вновь бодр и весел. Разве что утробное урчание в животе да все не отпускавший озноб не давали в полной мере ощутить радость жизни. — Дядьку выискиваю, может в хлеву где?
Мужчина пропустил вопрос мимо ушей. Он глядел куда-то вдаль, слегка улыбаясь той улыбкой, какую могут себе позволить люди, облеченные властью. Довольной улыбкой. Теперь Отер мог разглядеть своего покровителя как следует, и из простого ночного силуэта в богатом камзоле он стал превращаться в человека. Плечистый, рослый. Сразу по повадке было понятно, что вояка. Судя по всему в набегах и нажил достаток. В волосах уже искрилась седина, однако ж борода была черна. Еще не стар, но уже в летах, а потому имел выпирающее под темной тканью брюшко, обычное для осевших на своем богатстве мужчин. Угловатое скуластое лицо с широким носом и два блюдца серых глаз слегка навыкате почему-то напоминали Отеру водяного. Хоть он и ни разу не встречался с озерными владыками, но представлял себе их именно такими. Важными, надутыми. При этом не разило от хозяина тем омерзительным высокомерием, какое, для примеру, сразу угадывалось в гнусном Осмомысле, чтоб его полозы…
Вспомнив про подлого воеводу, юноша шумно засопел.
— Откуда ты? — без обиняков спросил мужчина, и молодец понял, что разговор будет важный. Оно и ясно, впустить чужака из зимнего леса в родное урочище, да еще и на ночь глядя. Много, ох много вопросов есть у Цтибора, и его можно понять. Теперь Отер прекрасно осознавал, как сильно рисковал он вчера. В родном остроге стражники так даже б и вопрошать ничего не стали — приласкали бы оперенной гибелью и опосля изрубили для верности. Вот и весь сказ.
Постаравшись придать себе как можно более спокойный и взрослый вид, парень ответил:
— Из Опашь-острога я. —
И добавил зачем-то: — сын купца Вала.— Опашь. Не близкий край, — протянул мужчина и вдруг резко повернулся к юноше, вонзился острым цепким взглядом. Не вырвать. — Изгнанник?
Отер выдержал, не отвел глаза.
— Будь я изгнанником, — холодно ответил он, стараясь подавить вспыхнувшие внутри гнев и обиду. Далось это ох как непросто. — То в ближайшие селения бы и подался в надежде, что дурная молва не дойдет, а не тащился бы в такие дали через ледяную погань!
— Тут ты прав, — задумчиво молвил Цтибор, вновь превращаясь в расслабленного увальня, и парень про себя еще раз отметил, что ох как непрост был этот странный человек с властным голосом. — Изгнанник ищет покоя, а не гибели, хотя… Как, говоришь, тебя звать?
— Отромунд, — важно подбоченился молодец, при этом шкура чуть не сползла с его плеч, приоткрыв грязные обноски. Это не укрылось от хозяина, и он слегка скривился.
— Что ж, Отромунд, сын купца Вала. Будем знакомы. Как ты уже верно подметил со слов болтливых стражников, звать меня Цтибором. Я бывший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры. И здешний… — он слегка замялся, усмехнулся. — Скажем так, я здешний десница[41].
— А где же голова[42]? — не удержался юноша.
Мужчина тяжело покачал головой и ответил с грустью:
— А его как раз вон и сносят вниз по улице.
И шагнув по ступеням вниз, Цтибор сделал приглашающий жест.
— Пойдем. Проводим хорошего человека.
[40] Смурый — темно-серый.
[41] Десница — правая рука. Здесь: исполняющий руководящие обязанности.
[42] Голова — староста, глава селения.
6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 2)
Когда они вышли за ворота подворья, то прощальный ход как раз двигался мимо них. Впереди по обычаю выступал местный ворожей или знахарь, старый скрюченный дедушка, такой темный и сморщенный, что походил больше на идола с капища предков, нежели на живого человека. Следом тянулись хмурые селяне. Было их много. Мужчины, женщины, детвора. Негромко переговариваясь и стараясь не смотреть по сторонам, прошествовали они мимо вышедших парня и дружинника. А вскоре из-за поворота, который уходил наверх улицы, показались и носильщики.
Покойников было не менее пяти. Несли их на деревянных пологах, покрытых дорогими плащами, из-под которых торчали в разные стороны еловые лапы. Первым провожали мужчину. Когда-то он был крепок, однако теперь, как и все мертвецы выглядел осунувшимся, исхудавшим и каким-то… жалким. Черты лица усопшего уже успели заостриться, что говорило о том, что ушел он искать дорогу в Лес никак не менее трех дней назад.
«Значит, уже все отплакали, отрадовались[43]. Несут теперь или на костер, или просто в чащу?» — подумал Отер, неотрывно наблюдая за процессией.
А мимо неспешно проплывали, покачиваясь от шагов носильщиков, пологи с мертвецами.
Следом несли старшую жену и трех детей. Одеты были они все богато и вычурно. Лиц не разобрать, поскольку головы всех, кроме первого покойника, были покрыты плотным саваном и украшены витыми из сухих веток венками. Да и нечего лишний раз глядеть в глаза смерти. На плащах вповалку было разложено множество разного, от игрушек-плетенок и домовой утвари до цветастого чепца или зеркальца. То, что любили покойные при жизни. То, что понесут с собой в Пограничье.