Чтение онлайн

Борение.

Неведомо, есть ли супротив калбея какое средство, но если доведется тебе встретиться с ним, то помни заветы предков — огонь и булат самый лучший укорот, коль небыльник злонравен. В ином же случае язык тебе даден не только, чтобы у колодца балакать. Помни это!

Лист Ведающих: Пущевик

Облик.

Видом эта жуткая лесная нечисть похожа

на громадный пень или корягу, так перекрученную и изломанную, будто выжимали ее. Кора его черна, а сучья да ветки остры и длинны, чтобы ухватить свою жертву, да утащить в страшное дупло, что зияет на его спине. Коль угодил туда несчастный путник, то тут ему и конец — сомкнется нутро, навеки поглотит беднягу.

Обиталище.

Обитают пущевики в глухих чащах и непролазных дебрях. Там они и поджидают заплутавших в лесу. Прикидываются они деревом мертвым, ждут недвижно, чтобы подпустить поближе жертву.

Норов.

Зол неимоверно пущевик, норов имеет такой лютый, что даже леший, хозяин всех владений лесных, и тот не связывается с этим небыльником. Там, где вырастает он, чахнет земля, словно изгоняет он саму природу вокруг.

Вняти.

Особо лют пущевик зимой, когда вся остальная лесная нечисть впадает в спячку. Тогда-то ему и раздолье, потому как не спасет странника ни попутник, ни аука, ни берегини. Стылым веет от него и летом, а потому помнить следует, что коль чуется в пути даже в жаркий день холодок, то свернуть лучше, обойти то место.

Борение.

Трудно, очень трудно одолеть пущевика, потому как, где вырос он, там и становится духом гиблой чащи, духом места. Проворны и быстры его ветви, коварны его корни и хищно дупло, однако ж огня он, как и любой лешак, боится крепко.

[38] Хабал — грубиян, хам.

5. Глагол 1

Глагол I

Боль…

Боль, оставленная в прошлом, от которой я избавился, казалось, целую вечность назад, вернулась. Разом, нахлынула нестерпимой волной, словно силилась рассчитаться за все время своего отсутствия. Встречай, друже, давно не виделись!

Все мое тело горело и в то же время содрогалось от холода, рвалось на части и пронзалось тучей невидимых игл. Я кричал, плакал, но никто не слышал моих стенаний — на этом пути я был один.

Но больше всего страданий приносили не муки вновь научившегося чувствовать тела, нет. Меня терзало понимание, что…

Память.

Память вдруг из стройного ряда событий превратилась в пучок сухого сена, нещадно перемалывалась сотнями и сотнями цепов. Обрывки, зерна, пыль летели в разные стороны, а сама сердцевина оборачивалась неразборчивым месивом, смешивающимся с землей.

Я был везде сразу и нигде одновременно. Шел по лесистым тропам, плыл по бурным темным рекам, карабкался по заснеженным крутым склонам. Я сидел в каждой корчме, что раскорячились в каждом остроге этого проклятого мира, неприметным гостем в углу наблюдая за шумной безликой толпой. Во мне кипела гордость первого успеха и разочарование первой оплошности и совсем не трогали слезы маленькой девочки, которую я когда-то звал дочерью. Я помнил жажду власти, зависть, страх смерти и первый манящий зов Пагубы. Я был гневом и ненавистью, хитростью и коварством. Я был злом!

Я — был.

И в этом хороводе остатков воспоминаний, в жутком месиве чужих слов и своих мыслей, я углядел, кинулся вперед сквозь боль, прижал к себе еле тлеющий огарок самого заветного уголька прошлого.

Момента моего величия!

Стоя

там, в метели, на краю снежного обрыва, готовый сделать последний, самый важный шаг, я понимал — это оно! Вот тот миг, когда все то, ради чего я жил свою жизнь и отнимал чужие, свершится. Моя награда.

И бездна раскрыла мне свои объятия, а время потеряло всякий смысл, но…

Какой короткой оказалась уготованная мне вечность, какой хрупкой дарованная мне великая власть. Не успел я поудобнее развалиться на вечном троне, приняв в себя десятки, сотни прошлых хозяев Буяна, губы мои еще чувствовали благодатный поцелуй белой невесты, а ныне моей суженой, как…

Я сидел на куске камня, замершего прямо у широкой дороги, и в голове моей в дикой чехарде безумия скакали воспоминания и боль. Кажется, я рыдал и даже не замечал этого. Слезы текли по лицу, обжигая кожу.

Слезы?

Не в силах поверить в это, я дрожащей рукой тронул щеку и долго, разом забыв про все, смотрел на влажную прозрачную каплю, что замерла на кончике грязного пальца.

— Этого не может быть! — прошептал я, едва сумев разомкнуть запекшиеся губы.

— Может! — ответили из-за спины.

Я попытался резко обернуться, но тело слушалось плохо, а потому все, что я смог сделать, это просто завалиться с камня в стылую, но липкую еще грязь. Копошась в черной слизи, я рыскал глазами по сторонам, мотал головой, однако ж вокруг не было ни единой души. Никто не стоял на дороге, в обе стороны уходившей далеко в темный хвойник, не прятался за камнем, не таился в жидких редких кустах у обочины.

Я был один.

Пытаясь унять в голове хоровод отчаяния и страданий, я постарался хотя бы успокоиться и подумать. Вообще, в моем положении сойти с ума было бы весьма неплохим итогом. Все же забыть себя, раствориться в юродстве, оставив слюнявое тело бродить по просторам… Кстати, а где я оказался?

То, что это были не темные пески Буяна, я понял сразу, равно как и то, что вновь оказался вне Леса. Слишком все вокруг было… живое. Холодный ветер, грай далекого ворона, шорохи в чаще, чавканье слякоти под моими руками — после немой недвижности моих владений все это било в уши, резало тело.

— Я выпал обратно в мир, — неожиданно спокойно и бесцветно сказал я, оперся на камни и попытался подняться. Ноги слушались плохо. — Но как?

— Как дурак! — хихикнули из-за спины, и это вновь заставило меня крутануться вокруг своей оси в поисках гнусного насмешника и рухнуть в уже знакомую жижу. Приняла она меня как родного, с плеском и брызгами.

— Покажись! — прорычал я, отплевываясь и от бессильной злобы колотя кулаками по грязной луже. — Покажись!

Однако ж я поймал себя на мысли, что ярость заставила месиво в голове утихнуть, попуститься. Думы стали яснее, и теперь можно было хоть немного поразмышлять о своем бедственном положении. В том, что оно именно такое, я отчего-то не сомневался ни на миг. Да и это было нетрудно — вряд ли можно считать себя в благости, если ты еще недавно был любимчиком Мары, великим и могучим колдуном, владыкой Буяна, вобравшим в себя все силы прошлых хозяев вечного трона, а теперь… А теперь сидишь голый в дорожной грязи.

То, что я был голым, понять было тоже нетрудно.

Быстро выбившись из сил (вот и довелось вспомнить, что такое усталость), я еще раз ударил по хлюпнувшей жиже и негромко пробормотал:

— Как же так? Я… я достоин!

— Так никто и не спорит! — наставительным тоном заговорили сверху, и у меня не было никакого желания даже поднять голову. Пусть его болтает. — Достойнее всех достойных! Как там тебе Пагуба напела?

— Обманула? — даже не сказал, а лишь подумал я. — Но ведь я шагнул, попал и… и Мара приняла меня. Я сел на трон! Выходит?..