Чистилище
Шрифт:
– Я постараюсь, но я не уверен.
– Чтобы не отрубиться, говори; говори что-нибудь.
Вера, стиснув зубы присела и взвалила Вячеслава на спину, а он неловко обхватил её за плечи. Стиснув зубы, она встала и пошла. Очередной порыв ветра, чуть не сбил её с ног.
– До какой же всё таки нелепости я дожился – меня, мужчину, на спине несёт девушка, которая наполовину младше меня… И которую я бы сам хотел носить на руках…
– Вячеслав, не будем об этом… Расскажи лучше, что произошло на каторге.
И он начал свой рассказ. Завывание ветра, респиратор, скрадывающий звук, собственное надрывное дыхание Веры, едва державшейся на ногах и делающей мучительные шаги, мешали расслышать всё, что он говорил, но всё же общая картина происшедшего ей стала ясна.
Примерно неделю назад их
Первым делом каторжане стали срывать злость на надсмотрщиках. Узники превзошли своих бывших мучителей в садистских издевательствах. Последний из них умер через сутки – и всё это время от него не отходили каторжане, которые с каким-то безумным упоением придумывали для него всё новые и новые мучения. Большинство из них даже не воспользовалось предоставленной им свободой – лишь меньше половины освобождённых ушло в этот день с каторги.
– А ты почему не ушёл? – кричала сквозь завывание вьюги Вера.
– Да из-за отца Василия, помнишь я тебе рассказывал про священника. Он вступился за надсмотрщиков, влез в толпу, не давая их мучать. И этот, который Увалень, его избил, из-за чего у отца Василия случилось сильное сотрясение головы, он не мог идти, ну а не мог оставить этого необыкновенного человека. И кстати, после того, как это произошло между Увальнем и отцом Василием, многие отстали от надсмотрщиков и ушли с каторги. А когда отец Василий уже смог подняться на ноги, нас оттуда уже не выпускали.
Не успел умереть последний надсмотрщик, а Увалень объявил себя паханом каторги и заявил, что с неё теперь никто не уйдёт. Тут же он сломал шеи двум или трём недовольным сменой власти и так утвердился в качестве правителя этого отстойника. Упившись кровью и мучениями надсмотрщиков, каторжане скатились к состоянию нелюдей. Тут же в голову им пришло решение продовольственной проблемы – они стали съедать тех, кто лежал в камерах для неработающих инвалидов, переименовав эти помещения в «Мясосклад №1» и «Мясосклад №2». Но Увальню мало было насытиться самому и насытить своё озверевшее окружение. Ему хотелось перестроить под эти звериные правила поведение всех обитавших на каторге. Когда он заметил, что кто-то, помирая от голода, всё же отказывается есть человечину, он с помощью своих прихвостней построил всех в ряд в длинном коридоре каторги и произвел личный обход строя с котелком. Его помощник всаживал в рот каждому в строю ложку с варевом и они дожидались, пока это не будет проглочено и проглотивший не покажет язык, доказав, что во рту у него ничего не осталось. Если кого-то после съеденного рвало, процедура повторялась до тех пор, пока они не убедятся, что человечина осталась в желудке проверяемого на лояльность к людоедским правилам. Восемь человек отказались – их закрыли в камеру.
На следующий день с отказниками процедура повторилась. Расчёт Увальня подтвердился – двое не выдержали голода и приняли эту страшную пищу. На следующий день сломалась ещё одна женщина. Но ещё днём позже все пять оставшихся отказников, едва державшихся на ногах, выдержали испытание. А потом от голода умерла одна из них. Тогда отца Василия, посчитав зачинщиком этого неповиновения, подвесили на цепи и стали избивать. Кто-то предложил его съедать понемногу, и ему сначала отрезали ступни, потом голени, а потом и бёдра. Сколько мог, он молился; молился за этих людей, ставших нелюдями.
Ещё когда ему отрубали ступни, один из четырёх отказников попросил его выпустить –
он сам подошёл к чану и под радостное улюлюканье других людоедов съел так много, что от резко перенасыщения умер прямо там возле чана и уже на следующее утро сам угодил в этот же чан.– В камере остались только я и Виола. Отец Василий, ещё до того, как его забрали от нас, её окрестил. Она ж молоденькая совсем, из того поколения, когда крестить детей перестали. Он же её исповедовал, и меня тоже. Поэтому она была совершенно спокойна. Вот ведь какая девушка – мы её считали хуже всех, раз она с надсмотрщиком жила, а оказывается всё наоборот. Ей непременно надо было выжить тот год, на который была осуждена за воровство. А воровала она для своих двух маленьких сестёр-инвалидок. А вот переступить черту человечности не посмела, в отличии от тех, кто ещё недавно её презирал. Потом вытащили Виолу. Видела, что с нею сделали? А потом и меня…
Вера думала о том, в чём заключается человеческая мощь? В силе мышц и ловкости? Умении драться? Навыках владения оружием, дающих возможность быстро убивать? Или в способности гипнотизировать других людей и манипулировать ими? Или же в интеллекте и управленческих навыках, с помощью которых повелевают поселениями или целой Республикой? Если так, то Солоп, Булыга, Жанна, Дайнеко, Славински, Увалень и многие другие мерзавцы являются одними из самых мощных людей! А как же Присланный, Светлана, Вячеслав, Джессика, Святая Анастасия, и наконец Виола, которая и сейчас медленно умирает из-за твёрдой решимости остаться человеком? Нет, что-то подсказывает, что именно эти обычные человеки стали в ряд самых сильных людей Муоса. И если будущему всё же суждено быть, тогда что посчитают более важным историки этого будущего: Верины подвиги, исчисляющиеся десятками трупов; или же книгу Вячеслава, которая быть может подымет из дикости умершую цивилизацию? Нет, на своей спине она несёт не слабого калеку, не соответствующего брутальным идеалам настоящего, а Человека с большой буквы, не оставившего в беде своего нового друга, доказавшего свою силу отказом жрать с другими человечину и сознательно обрекавшего себя тем самым на муки; доказавшего свою силу в выполнении своей настойчивой, незаметной и совершенно неблагодарной миссии по просвещению будущих поколений. И чего бы это ей не стоило – она должна его донести!
Эти мысли пробивались в Верином сознании как вспышки, но в основном оно было заволочено болью, холодом и смертельной усталостью. Ног она почти не чувствовала, её мышцы ныли, позвоночник сводило, перед глазами плыли тёмные круги. Шаги становились всё мельче Несколько раз она подскальзывалась и спотыкалась о скрытые снегом неровности. Каждое такое балансирование с целью не упасть, обдавало её волной боли и добавляло усталости. Если она упадёт, то подняться сможет только сама – Вячеслава она больше не подымет. На этот случай она твёрдо решила, что останется с ним и будет дожидаться, пока последние капельки тепла не оставят его, а потом и её.
Но вот, впереди, она увидела бешено крутящийся ветряк, а рядом с ним - небольшой навес над нарытым круговым песчаным бруствером. Такие брустверы и навесы строили над некоторыми входами с Поверхности в Муос, чтобы вниз не затекала вода, чтобы не падали осадки, не задувал ветер. Здесь же оставляли какие-то малоценные предметы, надобность в которых возникала только на Поверхности. До входа оставалось метров двесте и с тем темпом, которым она двигалась, пройдёт она их за минут десять. Внезапный порыв ветра совпал с очередным зацепом сапогом за какой-то камень под снегом. Вера не устояла на ногах и упала, Вячеслав от удара громко выдохнул, но смолчал.
Оценив расстояние до навеса, она сказала Вячеславу:
– Я скоро вернусь с помощью, ты только дождись.
Он слабо моргнул, дав понять, что понял. Вера поднялась – острая боль в ступне едва не заставила её снова упасть. Из-за вывиха скорость её движения уменьшилась ещё больше. Стараясь изгнать из себя парализующую боль, она заковыляла к выходу. Кода уже чётко был виден люк входа, какой-то внутренний сигнал заставил её обернуться назад.
К Вячеславу, всё также беспомощно лежавшему на снегу, приближались три фигуры. Псы! Бесшерстные мутировавшие потомки собак, отличавшиеся от своих прародителей более мощными челюстями и большей агрессивностью.