Чистилище
Шрифт:
Зоя внимательно посмотрела на Веру.
– Посмотри на мои волосы, Вера. Нет, не на то, что они седые, а просто на волосы, как таковые. Ты способна их пересчитать? Ладно, а если взять отдельный волосок, ты же примерно представляешь его структуру. Ты можешь объять своим пониманием то количество молекул, из которых он состоит. Нет, конечно, можно рассчитать примерно или достаточно точно количество молекул, составляющих один волос. Но представить их своим умом не как цифру, а объять сознанием всю огромную совокупность этих частичек, представляя одновременно каждую из них, ты можешь? А ведь каждая молекула, как ты знаешь, это тоже целый мир, состоящий из атомов, которые складываются из других частиц…. Но даже волос, сам по себе являющийся созданным чудом, по сравнению с великолепным человеческим телом является всего лишь одной его скучной частичкой. А что тогда можно сказать о всех людях во всем их многообразии, о животных, растениях, неживой природе, о всём Муосе, Планете и, наконец, Вселенной? Можно ли всё это объять своим умом, даже таким мощным умом, как у тебя, Вера? Можно написать и заучить тысячи правил, теорем и формул; сочинить ещё сотни поэм знаний, но и тогда мы не сможем своим сознанием осознать даже крохотной части Вселенной такой, какая она есть на самом деле.
– И что значит твой ответ? Истина непостижима и искать её не стоит? Значит, мне и дальше бессмысленно блуждать в этом мире, как слепое насекомое; творить, что вздумается, и будь что будет?
– Мой ответ значит, что описать Истину словами не возможно, потому что она этому миру не принадлежит, хотя мир на ней зиждется. И вычитать в каком-то манускрипте или высчитать самому Истину также не получится. Она открывается людям сама, в той мере, в которой они способны её вместить в себя. Но открывается только тем, кто ищет её; тем кто очищает своё сердце в готовности принять эту Истину; кто своей жизнью, своими поступками, своими мыслями доказывает, что он достоин её принять. А подсказок о себе Истина в этом мире разбросала много; и на жизненном пути каждого человека их лежит предостаточно. Ты их встречала в научениях родителей, рассказах и поступках добрых людей, хороших книгах, своих снах, и, наконец, в осознанных ошибках. Другой вопрос, как поступит человек с этими подсказками: не увидит, потому что не ищет, а ищет он лишь то, чем набить свою брюхо; пройдёт мимо, отшвырнув ногой за ненадобностью; посчитает подсказки ложными, потому что они не соответствуют тому, что он придумал сам или усложняют его жизнь; подымет и примет, но из-за лени и трусости потом отбросит подальше, как ненужный хлам, мешающий бестолково носиться по жизни, вместо того, чтоб идти прямо вперёд. Ты была среди диггеров; знаешь, во что верят диггеры; видишь, как они живут и что с ними теперь стало. Если ты от нас ушла, значит не приняла выбранного диггерами пути поиска Истины; значит пошла искать другой путь и я тебе на этом пути не подсказчик. Ищи подсказки сама.
– Если я тебя правильно поняла, Зоя, под Истиной ты понимаешь учение о Боге. Признаюсь честно, когда я была диггером, я читала ваши молитвы, но я не верила в них…
– Не думай, что я этого не заметила. Но это было тогда, а что сейчас?
– Сейчас? Я не могу понять одного: если Бог есть, то почему бы ему не выступить открыто и не мучать сомнениями тысячи людей сейчас и миллиарды людей раньше? Почему бы своё учение не изложить чётко и логично, чтобы люди могли взять Его систему правил за основу жизни? И тогда я уверена, что эти правила не соблюдали бы только конченные идиоты, которых было бы легко выявить и обезвредить. И ещё одно, чего я не могу понять в твоём Боге: ежели Он так всемогущ и справедлив, как считают диггеры; почему даёт в обиду маленьких детей, невинные души, которые погублены и будут погублены; почему же так долго терпит зло, которое в Муосе перехлёстывается через край; почему терпит меня, виновную в гибели сотен диггеров? Ты можешь мне ответить, почему?
– Я попытаюсь. Если ты швырнёшь свой секач – он полетит, он будет двигаться, пока не столкнётся с препятствием. Траектория его полёта зависит от того, какой стороной, с какой силой и под каким углом ты его бросишь; ещё от центра тяжести и конфигурации секача; чуть-чуть от сопротивления воздуха; может быть ещё от каких-то факторов. Но всё это можно рассчитать и предугадать, всё в этом полёте обусловлено и подчинено законам природы, и весь полёт секача можно уложить в одну большую формулу. У секача нет выбора, нет свободы - в этом никто не сомневается! Весь этот мир создан несвободным. И всё в нём от элементарных частиц до планет движется по строго заданным правилам, не отклоняясь не на йоту. Изменить движение может только столкновение с другой частицей, движущейся по этим же правилам. Вселенная – это всего лишь сложный механизм, где всё чем-то обусловлено и ни у одной частицы этого мира нет свободы выбора. Даже растения и животные – это тоже совокупность предсказуемостей, управляемая инстинктами. И лишь человек создан свободным, он вправе действовать так или иначе; он наделён силой управлять, как минимум своим телом, своими мыслями, своими поступками. Возможность выбирать - это великий дар и в то же время огромная ответственность. Именно в этом смысл земной жизни – быть свободным и реализовывать свою свободу. Мёртвое человеческое тело от живого отличается тем, что оно подчиняется мёртвым законам мёртвой материи. Ленточник или цестод, подчинённый паразиту, - в нашем понимании такое же мёртвое тело: движущееся, говорящее, совершающее осмысленные действия, но не свободное, а значит мёртвое. Именно поэтому мы без всяких душевных колебаний уничтожали ленточников, не задумываясь, какими они были людьми до заражения, – хорошими или плохими; мы убивали мёртвых и в этом не видели и не видим сейчас никакого греха. Ты понимаешь о чём я?
– Я не могу понять, к чему ты ведёшь, но пока что ты сообщаешь только банальности. Никто и не сомневался, что у людей есть свободы выбора, а у секачей нет.
– Итак, ты согласна, что человек наделён свободой; почти абсолютной свободой поступать так или иначе; идти направо или налево; стать диггером или следователем; творить добро или зло?
– Я согласна, и что дальше?
– Так неужели ты считаешь последовательным с точки зрения Создателя лишать людей этой свободы? Неужели ты считаешь, что Создателю в этом мире нужны заведённые чёртики, которые творят только добрые дела лишь потому, что так в них заложено изначально? Чем же тогда человек отличался бы от секача, кирпича в кладке этой стены или же от ленточника? Да, дарованная свобода позволяет людям стать извращенцами и рабами опия, убийцами и диктаторами, эгоистами и просто ничего из себя не представляющими пассивными полу-растениями. Но эта же свобода может сделать их Человеками с большой буквы, такими, как Присланный, Дехтер, Светлана. Причём не обязательно яркими героями, как те, о ком до сих пор жива память. Будь уверена, что среди вялой массы зацикленных на себе эгоистичных двуногих, в Муосе осталось ещё немало ничем не приметных обычных людей, которые каждое утро встают на битву со своими грехами и на борьбу со вселенским злом. Про их дела не будут слагать песни и легенды, потому что они не так ярки и масштабны. Но у Истины свои критерии оценки значимости
добра и зла, которые совсем не обязательно должны совпадать с нашими, примитивными человеческими подходами. И именно эти свободные поступки имеют абсолютную ценность для Вечности. Ты говоришь «чёткое и логичное учение», «система правил»? Осталось только предложить расценки за каждый вид добрых и злых поступков, чтобы можно было произвести подсчёт в муонях по концу жизни и решить, достаточно ли заработал человек, чтобы идти в жизнь вечную. С точки зрения верующего человека то, что ты говоришь – пошлость; ещё большая пошлость, чем установить такие жёсткие правила между мужем и женой, между родителями и детьми, полностью подменив ими любовь, что впрочем делается повсеместно. Ты понимаешь о чём я?– Я не знаю, но я буду думать…
6.
Вера забрала от диггеров Саху и Паху. Специально для них она принесла одежду – обычные рабочие комбинезоны, старые и заношенные, которые не бросались в глаза. Братья без особого сожаления сняли с себя диггерские юбки, став похожими на двух крепеньких фермеров. Сама Вера в этот раз к диггерам пришла в таком же комбинезоне, правда совсем новеньком. Поэтому втроём они, каждый из которых имел заплечный вещмешок, были похожи на какую-то рабочую группу, в которой Вера выступала руководителем.
Братья, если и удивились решению своего командира идти назад пусть и коротким, но далеко не самым безопасным путём – через Автозаводскую линию, виду не подали. А Вера в очередной раз не могла рационально объяснить принятое решение. Может быть, на это повлияло общение с Зоей, оставившее больше вопросов, чем ответов. Может быть ей двигало какое-то необъяснимое предчувствие, что возможности пройти этой дорогой потом уже не будет, замешанное на ностальгии о диггерских годах её жизни и почти детских воспоминаниях о том, как похожим путём её вел в Урочище следователь и как тогда ей всё было ново и интересно. А может быть просто ей не хотелось идти по этой труднопроходимой путанице ходов, крутых лестниц и узких нор, чтобы не выдать близнецам того, насколько дурно она сейчас себя чувствует.
Они вышли в Автозаводской туннель между Могилёвской и Партизанской. К станции пришлось идти чуть ли не по пояс в воде. Ещё на подходе к поселению лёгкий сквозняк принёс запах разложения, запах смерти. Светляки освещали туннель, их свет мерцал фиолетом в едва заметной ряби чёрной воды. Несколько неподвижных светлых пятен на воде указали на причину гробовой тишины на станции. Трупы сюда со станции вынесло слабое течение. Вот они – свидетельства наступившего Краха. Женщина и несколько детей. Побледневшая от длительного пребывания в воде и начавшегося разложения кожа была слишком смугла для обычного обитателя Муоса. Не смотря на выколотые глаза у всех, Вера узнала самый крупный труп – та самая мулатка, жена плешивого электрика с этой многострадально станции, за которую она когда-то неудачно вступилась. А вот едва покачиваются в создаваемых приближением их тройки волнах дети мулатки тоже с выколотыми глазами. Вере хватило мимолётного осмотра разорванных одежд, синюшностей на руках, царапин на других частях тела – свидетельств того, что они сопротивлялись, но нападавшие были непреклонны в желании их убить. По запекшейся крови в пустых глазницах она определила, что глаза им выкалывали, когда кровь текла по их жилам, то есть, когда они были живы. Очевидно жажда уничтожения тех, кто не похож на тебя, докатилась и до партизанских поселений. А вот и мелковатый труп лысого мужчины, правда с оставшимися на месте водянистыми глазами, которые сейчас мрачно рассматривали какую-то точку на своде туннеля. Лысый тоже сильно избит. Что это значило: вступился он за свою нелюбимую жену или же был признан местными линчевателями засаленным от близости с чужачкой? Теперь это было уже не важно. Удивительно, почему их ещё не сожрали плодящиеся в неимоверных количествах водные падальщики. Неужели даже они чувствовали яд человеческого безумства, исходящего из людских обиталищ, и боялись пока сюда подплывать.
Станция их встретила мраком и гробовой тишиной. Насосы здесь не работали, воду никто не откачивал и свет здесь пару дней не горел. Запах человеческих жилищ ещё не выветрился, но перебивался запахом разложения. Чтоб хоть немного обсохнуть, они выбрались на платформу и уже скоро набрели на кучу трупов. В основном мужчины и все с ранениями от арбалетных стрел – так подвергали смертной казни только партизаны. Значит и здесь набиралась армия для будущих грандиозных битв, а все отказавшиеся воевать пускались в расход. Правда эти, в отличии от мулатов, заслужили смерть без выкалывания глаз и сбрасывания в воду. Остальных жителей угнали с малоперспективной Партизанской, так ненавидимой её бывшим администратором, ставшего предводителем нового партизанского восстания.
Братья быстро подскочили с пола, выхватили секачи и напряжённо уставились во мрак за Вериной спиной. Только теперь сквозь не покидающий её голову шум Вера услышала приближающийся шорох. Вскоре в отвоёванный у мрака круг от света их светляков вошёл враг, против которого были бесполезны секачи и арбалеты. Сотни, а может и тысячи, крыс уверенным маршем двигались со стороны нор, когда-то давно проделанных в стенах корнями леса. Невидимая, но ощутимая безумная человеческая ярость, сделавшая эту станцию мёртвой, не выветрилась до сих пор, отпугивая зверьё. Теперь же трое живых людей словно разогнали мертвящий морок, повисший во мраке, и привлекли крыс. Против этих убийц была одна защита – бегство. Вера, Паха и Саха, не оборачиваясь спиной, отступали от них, а крысы, не замедляя тема уверенно шли на них, как будто считали, что их добыча всё равно никуда не денется. Пока что им удавалось сохранять дистанцию, но когда платформа кончится, им снова придётся сойти в воду, и несомненно эти неплохие пловцы бросятся за ними в погоню, не оставляя им никаких шансов. Они миновали зловонную кучу трупов и осторожно отступали дальше. Но эта куча подействовала на крысиное полчище словно магнит на стальные опилки. Уже через несколько секунд трупов не было видно под плотным кишащим покровом дерущихся, пищащих, чавкающих грызунов. Оставаться на станции не было смысла, и они снова спрыгнули в туннель.
Вскоре они наткнулись на кладку, явившуюся своеобразной дамбой, не пускающей воду дальше в сторону Тракторного Завода. Несколько сантиметров отделяло медленно, но неуклонно подымающийся уровень воды от верхнего края кладки. Но дальше было почти сухо и они смогли раздеться, отжаться, одеться и следовать дальше. Анализируя то, что произошло на Партизанской, Вера ещё раз вынуждена была признать, что с нею что-то происходит не хорошее – никогда раньше её спутники не обнаруживали опасность быстрее, чем она. И это что-то - лучевая болезнь, о которой её предупреждала Джессика.