Чтение онлайн

Я решила не отвечать.

— Бросьте, мисс Робертс, вы знаете, почему люди с такой внешностью вызывают подозрения. И я бы совершенно не хотел однажды… — он вдруг запнулся. — Совершенно не хотел бы, чтобы вы пострадали.

— Я вас услышала, мистер Брикман. Спасибо за беспокойство. Но вам не кажется, что, если жертвой стал стихийник, вероятность того, что следующей жертвой станет такой же, несколько больше? Может быть, вам стоит поберечься самому?

— Я могу за себя постоять, — спокойно ответил мистер Брикман.

— Наверняка мистер Харлоу тоже думал, что может, — возразила я.

— С делом мистера Харлоу все непросто.

— Что вы знаете, мистер Брикман?

Я остановилась. Он несколько секунд смотрел на меня, потом оглянулся и окинул взглядом маленький домик из

серого камня за невысоким забором, возле которого мы встали.

— Я так понимаю, что мы пришли, мисс Робертс?

— У вас чудесная привычка не отвечать на вопросы, мистер Брикман, — с иронией произнесла я. — Да, мы пришли. Благодарю за то, что вы меня проводили, хотя, честное слово, уверена, что лучше бы вы провели это время с сыном. Всего доброго!

— Спокойной ночи, мисс Робертс. Еще раз спасибо, что привели домой Генри.

Глава 2 Предложение

Дом встретил меня темнотой и тишиной. В гостиной тускло светил один магический светильник — мы экономили на зарядке артефактов. Отец дремал в кресле в гостиной. В последние годы он сильно сдал: не отличаясь крепким здоровьем и в молодости, сейчас, в свои шестьдесят пять, он вел активную борьбу со многими болезнями. Несколько лет назад, когда папе стало тяжело работать, он продал компанию и ушел на покой, но отдых привел к тому, что вместе со стимулом держаться отец потерял и последние силы. Его фигура погрузнела, уголки рта опустились, а щеки частенько украшала светло-коричневая щетина с проседью. Я старалась помочь отцу, чем могла. У нас были теплые отношения, хотя некоторые вещи я простить так и не сумела.

Услышав мои шаги, он проснулся.

— Теодора, как прошло твое собеседование? — он посмотрел на окно с незапертыми ставнями. — Почему так поздно?

— Боюсь, мне нечем тебя обрадовать, папа. Собеседование прошло с обычным результатом.

— Почему ты так задержалась?

— Решила прогуляться в парке.

Он укоризненно покачал головой, напоминая, что не приветствует поздние прогулки.

— Что будем делать дальше? — этот вопрос прозвучал, кажется, уже в сотый раз за последние месяцы.

— Как-нибудь все разрешится, — флегматично ответила я.

— Твой нездоровый оптимизм поражает, — рассердился отец. — Ты каждый день уверяешь меня, что все разрешится, и потихоньку продаешь мебель, чтобы покупать продукты! Может быть, ты все-таки подумаешь о предложении мистера Купера? Он готов дать тебе дом и свое имя. Возможно, такого шанса обрести семью у тебя больше не представится!

— Папа, лучше я буду продавать мебель, чем себя, — немедленно отозвалась я. — Мы уже много раз обсуждали мистера Купера. Его неопрятность, живот и троих детей, которым он пытается найти мать. Лучше я пойду работать швеей или горничной, чем женой нашего соседа.

Отец замолчал. Он тяжело встал, подошел ко мне, вздохнул и неловко обнял одной рукой, а потом сказал с сочувствием:

— Ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе. Что будет с тобой, когда меня не станет? Ты не сможешь одна жить в этом доме.

— Я буду жить одна где-нибудь еще, — надо было прекращать этот разговор. — Ты ужинал? Я оставляла на кухне суп, уходя.

— Да, спасибо тебе. Я, пожалуй, лягу спать. Хотел только дождаться тебя, — он отправился в свою спальню, а я еще несколько минут смотрела вслед.

Дела действительно шли неважно. Я экономила на каждой мелочи, продавала вещи и перешивала одежду. Накопления давно растаяли, как дым. Наш маленький одноэтажный дом нуждался в ремонте, на который не было средств. Скоро его придется продать, чтобы подыскать жилье поменьше в районе попроще. Сосед мистер Купер приходил со своим предложением уже дважды, но каждый раз все, на что меня хватало, — это тщательно скрывать свое отвращение к его расплывшейся фигуре и запаху изо рта. Конечно, я не рассчитывала выйти замуж, испытывая к будущему супругу что-то, похожее на страстную любовь, но я не представляла, как буду делить супружеское ложе с человеком, который настолько мне неприятен.

Несмотря на все это, я старалась смотреть в будущее с оптимизмом. Однако сегодняшний день выбил меня из колеи,

и причиной была семья Брикман.

Я прошла на кухню, села за стол, уронила голову на руки и задумалась. Что меня так задело?

Может быть, тот факт, что Эдриан Брикман легко отказался от мысли предложить мне место, узнав о моем происхождении? Когда я подошла к мальчику в парке, я, разумеется, не надеялась найти себе работу. И меня расстроило не то, что я ее не нашла. Но я ощущала обиду за то, что даже люди, которые чувствовали себя мне благодарными, не захотели оскорбить свой дом присутствием такой особы, как я. Неважно, как я буду себя вести, что скажу или сделаю: в этом мире твои родители и обстоятельства рождения будут твоим приговором без шанса на обжалование.

Но дело было не только в этом. Куда больше тревожила обостряющаяся обстановка в городе. За последние дни я несколько раз ловила на себе косые взгляды и стала опасаться, что моя внешность еще больше затруднит и без того непростой поиск работы. Можно было бы, наверное, подумать о парике, но он не решил бы проблемы. Вдобавок к яркой шевелюре природа наградила меня рыжими бровями, такими же ресницами и легкой россыпью веснушек на носу и щеках.

При этом устойчивой связи между магией и внешностью давно не было. Много веков назад пришедшие в Фортеррию издалека виталисты были рыжеволосы и зеленоглазы, но за сотни лет и тысячи смешанных браков с коренными обитателями страны маги жизни давно ассимилировались и могли выглядеть как угодно. Хотя рыжий оттенок волос и зеленый цвет глаз обычно говорили о том, что среди ближайших предков был виталист. То же правило работало и для стихийников. Изначально почти все они были голубоглазыми блондинами, но браки с обычными людьми — темноволосыми и темноглазыми — а также с рыжеволосыми виталистами привели к тому, что светлый цвет волос не гарантировал обладания магией стихий, а темный или рыжий — ее отсутствия.

Представления о молодости и красоте виталистов имели под собой такую же зыбкую основу. В отличие от магов стихий, которые могли воздействовать только на неорганическую составляющую мира: камни, почву, металлы, воду, воздух и огонь, виталисты действительно могли влиять на органику — живых существ и растения, перераспределяя жизненную силу от одних к другим. Это позволяло виталистам исцелять — в прошлом большинство из них работали в госпиталях или имели частную практику. К сожалению, некоторые не только дарили жизнь, но и не считали зазорным ее отнять. Кто-то — у растений, кто-то — у животных, а кто-то — и у людей. Нет, они не убивали здесь и сейчас. Но за исцеление неимущих могли потребовать у их родственников недели, месяцы, а то и годы жизни. Так отдельные виталисты продлевали себе молодость вплоть до многих сотен лет, хотя и без этого благополучно существовали почти три века. Были и такие, кто отнимал силы в уплату долга, и даже такие, кто делал это без всяких оснований, пользуясь тем, что жертве было сложно доказать отсутствие согласия. Но и в прошлом веке таких чудовищ было немного, а сегодня вероятность встретить на улицах Станингема виталиста, который бы рискнул забрать жизнь, была ничтожно мала. После двухлетней войны со стихийниками, в которой виталисты потерпели поражение, проигравших изгнали на север, лишив права передвижения. К тому времени магов жизни, которых изначально было намного меньше, чем магов стихий, осталось не больше нескольких сотен во всей Фортеррии: часть забрала война, а многие эмигрировали в соседнюю Валедонию.

Собственно, возможность виталистов отнимать жизнь и стала причиной противостояния. Стихийники, заручившись поддержкой короля, инициировали введение закона, запрещающего забирать силу даже при условии добровольного согласия жертвы. Некоторые виталисты решили сопротивляться ограничениям до последнего. Разразилась война, обернувшаяся страшными жертвами. Впоследствии она была названа Магической, хотя обычных людей она тоже коснулась. Сегодня, спустя сто лет мирного существования, никто не хотел обострения отношений. Кроме отдельных безумцев, вроде того же Джозефа Харлоу, периодически заводивших речь про то, что недостаточно просто изолировать виталистов на севере. Мне же казалось, что провоцировать новый конфликт было просто бесчеловечно.