Золотые росы
Шрифт:
– Волк, волк, уходи первым... Слышишь, волк?
Зинка кивнула и начала отходить. Она петляла вокруг меня, удаляясь все дальше, и, наконец, зарычав на прощание, скрылась совсем. В зале раздались дружные аплодисменты. Нас с Зинкой вызывали, требовали повторить, но мы, смущенные и счастливые, только раскланивались и убегали за кулисы. При всем своем желании мы не могли повторить этого танца, потому что его и не было вовсе. Мы танцевали как умели и как подсказывала нам Устенька и наша фантазия.
Вечером мы уезжали.
Возле калитки стояла наша хозяйка, вышедшая нас провожать, а рядом с ней Маша
Приехавший за нами дед Сашка топтался возле саней, устраивая там что-то поудобнее. И вдруг, когда он уже взялся за вожжи, я выпрыгнула из саней, бросилась к Маше и сунула ей в руки свою крошечную корзиночку, с которой выступала. (Груши мы еще раньше разделили на всех и съели, даже Зинка не отказалась от своей порции.) Усевшись в сани, я первым делом пощупала карман, где лежало мое сокровище - двенадцать цветных карандашей, среди которых был даже розовый. Такая же точно коробка покоилась у Зинки за пазухой. Это была наша премия, которую мы получили за танец.
Прижавшись друг к дружке, мы с Зинкой перебирали в памяти события прошедшего дня. Таяли в снежной дымке городские огни, и я радовалась, что мы едем домой.
ВЕСЕННИЙ ПЕРЕЗВОН
Нынешняя весна совсем не была похожа на ту, которую мы встречали на хуторе. Там она пришла к нам с нежным перезвоном капель, с искринками в засахаренном снегу, мягкая, тихая, немного задумчивая. Мы с Ленькой одиноко бродили вокруг дома, с тоской поглядывая на потемневшие крыши деревни. Казалось, что там, в деревне, настоящая весна, а до нас дошли только слабые ее отголоски.
Зато сейчас мы были в центре весенних событий. Весна хлынула в деревню сразу, со всех сторон, наполняя ее хрустом прозрачных сосулек, скрипом телег, хлюпаньем воды под ногами и звонкими голосами людей.
У нас в доме она появилась в образе Таньки со сбившимся платком на голове и мокрыми до колен ногами.
– Господи!
– всполошилась бабушка.
– Ведь она вовсе простудится...
Танька всегда ходила простуженная, поминутно вытирала рукавом нос, но никогда не простуживалась "вовсе". И мама, и бабушка пытались за нею присматривать, сушили ей валенки, отогревали на печке, но приручить ее было невозможно. Она, как дикий зверек, смотрела на всех искоса и чувствовала себя хорошо только тогда, когда ее оставляли в покое. Ее отец, худой, весь заросший рыжеватой щетиной, носился по деревне в своих расползшихся сапогах. Он все хлопотал, чтобы Заречье присоединили к нашему колхозу.
– Ведь не о себе я стараюсь, о людях, - доказывал он.
– Нам одним не подняться - пропадем...
Встретив по дороге Таньку, он останавливался и растерянно говорил:
– Ну куда ты идешь? Ведь мокрая вся. Сидела бы лучше дома...
– Не буду я одна дома сидеть, - угрюмо отвечала Танька.
– Иди хоть к кому-нибудь в дом, побудь там, - говорил он, беспомощно оглядываясь по сторонам.
– К Елене Сергеевне пойди или к Павлику в школу.
– Ладно, - соглашалась Танька и направлялась в школу, но потом передумывала, поворачивала в другую сторону и снова шла по своим делам.
Наш Ленька все чаще присоединялся к ней, и они с утра до вечера бродили по деревне.
Вечером,
забравшись к отцу на колени и обхватив его рукой за шею, он просил:– Папка, прими в наш колхоз Таньку с Павликом, а то они пропадут совсем...
Отец терпеливо и серьезно объяснял, что, если б это зависело от него, он бы давно принял. Но ведь в колхозе есть правление, и как оно решит - еще неизвестно, потому что не все согласны.
– А кто там у вас, в этом правлении?
– вмешивалась в разговор я.
– Тетя Маша, Коля, Федин отец...
– перечислял папа.
– И они против?
– удивлялась я.
– Видишь ли, - говорил отец, - наш колхоз сам едва начал на ноги становиться, вот некоторые и боятся, что Заречье его снова назад потянет...
– Значит, пусть они там, в Заречье, пропадают?!
– возмутилась я.
– Танька вот возьмет простудится и умрет! Что тогда?
– дрожащим от обиды голосом воскликнул Ленька.
Отец задумчиво ходил по комнате.
– Пропасть, конечно, мы им не дадим, - сказал он.
Его ответ меня почему-то не успокоил, и я весь вечер просидела, обдумывая все эти дела.
"Ну как же это так, что наш отец, такой справедливый и сильный, не может им помочь? Ну, хотя бы Таньке, Павлику и Алексею Ивановичу. Ведь им так плохо живется! И неужели ничего нельзя сделать, чтоб им стало полегче?.."
И вдруг мне в голову пришла одна мысль, которой я решила поделиться с Зинкой. Назавтра мы с нею шептались во время занятий, и Серафима Ивановна пригрозила выставить нас за дверь. На четвертом уроке она привела свою угрозу в исполнение.
Очутившись на улице, мы нисколько не огорчились - ради того дела, которое мы задумали, можно было и пострадать.
Мы отыскали Таньку и, утопая в грязи, отправились в Заречье. Дорога мне показалась не близкой, и я удивилась, как это такая маленькая Танька каждый день ходит в нашу деревню.
В Заречье старые почернелые избы смотрели на нас подслеповатыми окошками, и только один бывший кулацкий дом возвышался над ними. Казалось, он высосал из них все краски, оставив один серый цвет, потому и стоит такой светлый и нарядный. На улице было пустынно, и даже весеннее солнце не скрашивало унылого вида.
Когда мы вошли во двор Алексея Ивановича, на нас с громким лаем набросился Волк.
– Ты что это, Волк, старых друзей не узнаешь, - сказала я, на всякий случай отступая назад. Но Волк меня тут же узнал. Он приветливо замахал хвостом и, пристыженный, пошел за нами.
Танька, пошарив под крылечком, достала ключ, и мы вошли в дом.
– Да-а!
– сказала Зинка, оглядываясь по сторонам.
В доме было такое запустение, что мне стало как-то не по себе. Но Зинка не растерялась.
– Где у вас метла?
– обратилась она к Таньке, снимая платок.
– Метла?
– удивленно переспросила Танька.
– Ну да! И ведро с тряпкой, да поживее, - командовала Зинка.
Через несколько минут работа закипела. Раздевшись и подоткнув подол платья, Зинка веником терла пол. Я, высунув от усердия язык, скребла ножом некрашеные доски стола с черными кругами от чугунов и сковородок. Растерянная Танька сперва молча наблюдала за нами, а потом, забравшись на табуретку, начала мокрой тряпкой протирать цветы.