Чтение онлайн

Однажды по прииску прошел слух о самородке в пять фунтов. В банк явился старатель, вынул из кармана кусок, похожий на камень, изъеденный водой, и положил на доску перед окошечком. Кассир поинтересовался: «Кто сдает?» — «Нездешний», — улыбнулся сдатчик, не обязанный называть свое имя. Ему выдали деньги. Мишку возмущала нелепая случайность, делающая одного богатым в минуту, тогда как другой в это время лишается последнего куска хлеба. За примерами недалеко ходить, он сам знал, как обрывается вдруг заработок на деляне из-за катастрофы или самым естественным образом, когда отсутствует содержание. Он все чаще заводил разговор о присоединении старателей к союзу. Это было его больное место. Ему представлялся достроенный нардом пустым. Напрасная и наивная мечта загнать золотоискателей в клуб или читальню!

— Ты опять что-то

раскис, — улыбалась Лидия. — Опять преувеличиваешь. Все будет хорошо, вот посмотришь. «С. Г.» очень скоро организует культурную работу в нардоме. У него большой опыт. Сейчас негде развернуться. Ты сам знаешь, что на улице под открытым небом на Алдане не расхрабришься очень. Нужен угол. Ты его почти построил. Ты ведь сам говорил, что нардом не одни бревна, сложенные друг на дружку и накрытые крышей по чертежам техников. Ты ведь за этими бревнами видел что-то еще, правда? Ты знаешь, о чем я говорю: о культурной силе, которая у нас есть здесь и ждет, когда этот Косолапыч позволит мне войти в новенький клуб. Ты расхандрился, Мишка. Ты спроси у меня, что значит клуб. Это — магнитная подковка, которая поднимает все, что легче и податливей, а потом за первыми пойдут вторые ряды, и наконец должно произойти то, о чем ты, Косолапый, так мечтаешь — все станут людьми. Клуб будет родным домом для наших алданцев. Вокруг здания надо разбить площадки для футболистов, гимнастов, всевозможных игр и упражнений. Будет кипеть и внутри и вокруг дома. Надо только бить в одну точку, пока не сдвинется пласт. Неверно я говорю?

Мишка криво усмехнулся Они стояли при входе в поселок. Был тихий вечер с легким морозцем. Лужи затягивала ажурная ледяная корочка. Из поселка доносились звуки гармошки и глухой топот.

— Самородок обмывают…

В поселке было безлюдно — еще не кончились работы на разрезе, но улица, казалось, гуляет и горланит. Когда подошли ближе к счастливому бараку. Мишка понял, что самородок достался знакомой ему артели. Вспомнив спирт, выплеснутый в лицо широкоплечим старостой, он стиснул зубы. Так и есть: богатый становится еще богаче. Гармошка буквально захлебывалась, рассказывая о неожиданном счастье. В ответ раздавались гиканье и топот. Получалось впечатление, будто люди сошли с ума и бьются о стены, не жалея ни рук, ни ног. Парень недовольно косился на Лидию, которая иначе воспринимала веселье и с улыбкой поводила плечами.

— Неужели тебя может веселить такая штука?

— А ты не пошел бы, скажи откровенно?

— Нет.

— Почему?

Мишка вдруг посветлел.

— В чем дело, если хочется. Покажи им, как бодайбинцы пляшут. Идем.

Он подхватил Лидию под руку и ввел в дверь. Навстречу от стола поднялся староста. Радушно улыбаясь, в наступившей тишине, вызванной появлением неожиданных гостей, приглашал:

— Дорогим гостям первое место. Проходите и товарищей приводите.

— Ты, значит, не ушел на Терканду? — говорил Мишка.

— Нам и тут пока хорошо, банк близко, а там намоешь — не донесешь еще.

Староста потеснил артельцев и принялся усаживать гостей на первое место, за середину стола.

— Да ты не хлопочи, мы на минутку.

— Вы хоть не прикасайтесь, а должен я гостей приветить или нет? Он нам в руки дался без мозолей, и проводим его весело, чтоб не обижался.

Примолкший парень с гармонией громко икнул. Он едва сидел, ноги разъезжались, ежеминутно сдвигал колени, чтобы не уронить двухрядку. По сигналу старосты продолжать веселье парень мотнул головой и, встряхнув плечами, заиграл неожиданно верно и четко плясовую «Алданку». Пальцы мчались по ладам сами собой. Лады прищелкивали, поблескивали золотые кольца. С нар сорвался белокурый молодец в клетчатых штанах, в жилете поверх белой рубахи, и пошел мелкой дробью по половицам, сосредоточенно вглядываясь в свои мелькающие ноги; выпрямился, плавным жестом убрал вихор со лба и надвигался все ближе на Лидию. Лидия не сводила глаз с его ног. И когда плясун отошел настолько, чтобы выйти ему навстречу — тряхнула головой. Повскакали с мест, чтобы лучше видеть ее пляску. Она шла на белокурого молодца, он отступал вприсядку боком, выметывая ногу в ее сторону, словлю отбиваясь. Она повернулась от него и с платочком в поднятой руке закружилась, как вихрь на дороге. Барак грянул «браво». А она уже стояла неподвижно с опущенными вдоль тела руками. Только грудь поднималась и опускалась. К Лидии теснились,

чтобы рассмотреть поближе, как диковинку, и, кажется, готовы были потрогать пальцем. Она вызывающе смотрела на Мишку.

— А ну-ка, дружок, смени товарища!

Это была явная провокация. Мишка не собирался плясать. Лидия стояла и ждала. Гармонист с особым чувством ударил по ладам. Все набирал и набирал скорость и вдруг, оборвав на мгновенье, повернулся лицом к Мишке и начал сначала.

Мишка еще сидел, но уже по плечам видно было — не усидит. Лидия подбоченилась. И Мишка в самом деле не выдержал, неуклюже и мягко прыгнул на середину пола. Прошелся, притопывая подошвой, и вызывающе повернулся к партнерше. Началось состязание в новых номерах, коленах, в чистоте исполнения. С затаенным вниманием все ждали развязки. Лидия вдруг крикнула и пошла в такую присядку, какой никто из присутствующих не ожидал никогда от «женотделки», как ее называли в поселке. Рука держала юбку, чтобы не показать белье, но это не мешало ему сверкать и метаться белыми огоньками. Она шла на Мишку, подвигаясь по вершочку, несмотря на частый бег мелькающих ног. Мишка отступал гигантским шагом. Контраст мельчайшей присядки с крупным размашистым плясом был тонко рассчитан. Плясунья взвилась вверх, волчком дошла до своего места и села как ни в чем не бывало. Не успели зрители опомниться от восторга — Мишка грохнулся навзничь на пол и оборвал крики одобрения. И как это случилось — никто не понял, — он уже стоял перед своей дамой и потешно раскланивался.

Плясунов тащили к столу, подносили чарки со спиртом, держали перед ними круги с закусками. Лидия взяла бутылочный отрез в руки, но, взглянув на Мишку, поставила обратно.

— Нет, не могу.

— Ты хоть пригуби, — просили ее.

Ни плясун, ни плясунья так и не прикоснулись к бокалам, как ни бились восхищенные старатели. Довольный необыкновенным гуляньем у него в бараке, староста подсел к Мишке и положил руку на плечо.

— Вот ты строишь нардом, а пойдет туда старатель, как думаешь? Человек после забоя хочет разогнуться, а будет у вас весело, как у нас?

— Почему же не будет? — говорил Мишка, вытирая лицо полотенцем, которое подала мамка. — Почему же нет? Оркестр будет. Такого трепака дернет — тачки пойдут вприсядку.

Староста недоверчиво глядел на него.

— И можно? По-простому плясать и песни наши петь приискательские?

Широкогрудый староста, видимо, никогда не был ни в клубе, ни в кино.

— А насчет этого как? — стукнул он ногтем по стакану. — Без этого ноги не пойдут. Мишка почесал затылок.

— Немножко можно, думаю, но надо так, чтобы ноги сами плясали от веселья. Мы вот сейчас плясали без спирта. Значит, в нас есть динамит сам по себе.

Их провожали с искренней благодарностью. Сам староста подал Мишке шапку и по старинному приискательскому обычаю кинул на пол до порога, за неимением подходящей «дороги», первое попавшееся под руки полотенце.

— Заходите! — кричали им вслед.

На улице уже вечерело. Мишка долго шел молча, наполненный неожиданными впечатлениями, и вдруг обнял Лидию.

— Честное слово, в тебя можно влюбиться.

— Я тебе влюблюсь, — погрозила Лидия кулаком к самому его носу. И серьезно добавила: — Не надо, Миша.

— Ты так думаешь, а я думаю иначе, — Мишка переменил тон. — Не бойся, не скоро женихом буду. Ты знаешь, какое мы сейчас дело сделали? Теперь заходи в любую минуту к ним в барак и будешь как дома. Они ведь думают, что коммунист не человек, а оказывается — люди как люди, и плясать могут не хуже их и поговорить не глупее. Так и надо к ним подходить. Не воевать с ними, а влезать к ним в душу, понять ее и потихоньку лечить хорошими лекарствами. Поля верно подошла. Даю тебе слово: эта артель, самая аховская на разрезе, будет у меня в кармане к осени. Вот увидишь!

Неделю назад ездили на санях, на нартах до самого Нагорного за Яблоновым хребтом, и вдруг полилось, хлынуло. Солнце с каждым днем забиралось все выше в синее небо и буквально стирало последние снега с сопок, как тряпкой мучную пыль.

С каждым днем каменный шум, напоминающий прибой, крепчал над долиной. И только ночами, утомленный, падал на коричневые отвалы, на кровли бараков и землянок. Каменный грохот помп и скрежет тачек в эту весну дружно покрывали удары топоров по дереву и шипенье пил, распускающих бревна на тесины и доски.