Золото
Шрифт:
Петя не сводил с нее глаз.
— Я знаю — тут женотдел. Поэтому и пришел сюда.
Он походил на пьяного. Казалось, ему доставляет какое-то удовольствие мучить и себя и ее.
— Петя, почему ты не хочешь понять меня, только думаешь о себе!
Петя не переставал улыбаться. Вдруг вспомнил:
— Надо бежать Сейчас большой митинг. Хотим остановить старателей у выезда из поселка. Терканда. Женотдел. Что-то есть общее. Терканда, женотдел.
— Замолчи. Перестань болтать глупости.
— Очень много общего: и тут и там опасность. Терканда, женотдел. Им говорят — на Терканде нет продовольствия, они не верят. Я знаю,
Лидия прислушалась к скрипу и шороху многочисленных шагов за стенами барака. Петя схватил ее за руку.
— Черт с ними, какое нам дело.
— Пусти, ради бога. Для тебя все равно, а для меня не все равно.
Лидия с трудом освободилась и распахнула дверь. Мимо двигались подводы, нагруженные кулями, ящиками, сеном, инструментом. За каждой подводой шли старатели. Снова подвода, и опять вереница старателей. В дверь несло холодом, но Лидия продолжала стоять и глядеть. Позади обоза шли самодельные алданские подводы — старатели волочили за собой саночки. Шли китайцы, русские… За сильными и большими артелями тянулись одиночки, как за коровами телята. Лица идущих мимо были праздничны, одежда на них самая лучшая, какая только нашлась.
— А этот куда! — удивился Петя при виде маленького человечка, ковыляющего в самом хвосте золотоискателей. — Куда такой мозгляк лезет!
На спине маленького приискателя, обутого в большие валенки, уродливым горбом выпячивался мешок на белых лямках из утирок. За веревку он тащил саночки, перегруженные мешками. Поверх всякой всячины на сайках лежал сундучок, напоминающий сундучки, с которыми плотники ездят в отход. Человечек выбивался из сил, вывозя санки из ухабов.
— Сумасшедший дом какой-то! — воскликнула Лидия.
Первые колонны теркандинцев переполошили поселок. Двери бараков стояли настежь, на улице толпились любопытные.
Мишка, удрученный и раздраженный отсутствием Василия Тимофеевича, стоял на срубе и спорил с плотниками. Без Василия Тимофеевича дело застопорилось. Мало того, что два бревна, укороченных по ошибке, пришлось спустить вниз, наверх подняли совсем ненужное, заготовленное для переруба. Неловко переминаясь, мастера, допустившие непростительный промер, подошли к нему объяснить, как это случилось. Вдруг раздался крик на срубе.
— За длинными рублями пошли, за самородками с конскую голову!
Мишка вгляделся в толпу теркандинцев и ринулся вниз, колебля леса. Достиг земли он в тот момент, когда золотоискатель, впряженный в саночки, с горбом на утирках, поравнялся с дверным прорубом. Сделал прыжок и схватил за постромку. Человечек понатужился и попятился назад. Рванулся еще сильнее — и снова осадил. Думая, что задел за что-то полозом, оглянулся.
— Не пущу, — бормотал Мишка. — Бери сейчас же топор и становись. Два бревна укоротили. Ты набрал таких мастеров, ты с ними и работай.
Василий Тимофеевич, похожий на рассерженного петушка-королька, бросился на Мишку с кулаками.
— Я не посмотрю, что коммунист, голову ссеку!
— Секи, об этом с тобой поговорят и без меня. Ты посмотри, что творит твой хваленый Сидоркин. Замка не умеет зарубить. Я поднял один угол, посмотрел для порядка, а там не квадрат, а черт знает что наляпано.
— Неужели не врешь? — уставился Василий Тимофеевич.
Дело налаживалось — плотник озадаченно полез под шапку почесать затылок. Но вдруг он опомнился; заметил, что партия
скрылась из вида за поворотом улицы, и снова принялся вырывать постромки из рук Мишки.— Пусти, черт тебя побери, — закричал он визгливым голосом. — Я не обязан всю жизнь на тебя работать, не крепостной!
Он вывернулся из-под постромки и бросился к сундучку, из которого торчало гладкое, отшлифованное топорище. Мишка схватил расходившегося плотника за грудь и оглядел с ног до головы.
— Сколько тебя в земле, не знаю, а над землей ты не велика птица. Ты это оставь, а то такую поднесу — тут и ляжешь. Это мошенничество, дорогой товарищ.
Но ни укоров, ни угроз Василий Тимофеевич больше не слышал. Он не спускал глаз с партии теркандинцев, появившейся снова на виду, — далеко в самом конце прииска.
— Пусти! — кричал он в отчаянии.
Вдруг ослабел, опустился на мешочек в саночках, снял треуху и вытер пот со лба.
— Теперь не догоню их… Как одному идти…
— А я тебе про что говорю, Василий Тимофеевич? Разве мыслимо с такой кладью идти. Ты подумай, кто для тебя дорогу протоптал в тайге, на сопках, в распадках. Целиной ведь придется париться.
Мишка яркими красками рисовал непроходимую тайгу, непосильный труд, страшный риск, в который втянул слух и Василия Тимофеевича, человека не таежного, мирного. Плотник молчал и с тоской смотрел вдаль, но он уже, видно, мирился с неудачной попыткой сделаться еще раз золотоискателем. Наконец кивнул головой. Он точно избавился от мучительного недуга: глаза стали спокойными.
— Шут их знает в самом деле, может быть и по губам не помажут эти знаменитые ключи. Кто их видел!
Через несколько минут Мишка с Василием Тимофеевичем дружно втаскивали саночки с грузом внутрь нардома и обсуждали дальнейшие работы наверху: ставить ли стропила сейчас или отложить до подвозки теса для кровли. Плотник открыл свой сундучок и достал топор.
— Видно твое счастье, Миша, порублюсь у тебя до конца. Не ты — ушел бы. Три дня сна не видел!
— Кто знает, Василий Тимофеевич, чье счастье больше. Топором ты вернее заработаешь. Кому что, Василий Тимофеевич, ты вот поди уже сотенки три отесал у меня чистеньких, скажи по совести?
Они поднялись наверх. Мишка почтительно следовал за Василием Тимофеевичем, который опять сурово хмурил мохнатые брови. Он опять был важным лицом на постройке, без которого трудно обойтись.
— Ах, сукины детки, — ворчал он. — Как с глаз долой, так они пакостить. Не кому-нибудь пакостят, себе ведь пакостят.
Он нисколько не стеснялся присутствия провинившихся товарищей. Один попытался объяснить, как это вышло, но Василий Тимофеевич, не терпящий возражений, когда он прав, побагровел:
— Что, что? — насупился он. — Говори, раз начал. Что? Ты не виноват — руки виноваты! Чьи руки? Что? А бревно чем виновато, если у тебя голова не на месте притесана!
Мишка оставил Василия Тимофеевича. Весело было на душе: дело пришло в норму, теперь ни одна лишняя щепа не упадет из-под топора. Завидев Лидию, идущую мимо, он окликнул ее.
— Последние венчики рубим. Ты что моченая ходишь?
— А чему радоваться. Петя у меня сидел. Смотрим, партия идет. Позади — низенький человечек с грузом: и на спине, и на саночках. Ведь на первом перевале упадет и никто не оглянется. На что это похоже? Я не могу забыть, как он размахивал руками и возился со своими саночками в ухабах.