Чтение онлайн

Мишка молча взял ее за рукав и вывел наверх. Василий Тимофеевич, широко расставив свои коротенькие ножки, зарубал замок.

— Этот?

Лидия порозовела от радости. Идя обратно по лесам, довольная и веселая, шепнула Мишке, нельзя ли набрать щепы, а то нечем разжечь сырые дрова. Щепа нужна была сейчас же, она шла домой, чтобы заняться варкой обеда.

— Пойдем.

Внизу из сухого леса тесали дверные и оконные оклады. Мишка принялся набирать самую отборную щепу, толстую и широкую. На минуту показалось странным и необычным, что можно набирать сколько хочешь, не так, как было в детстве: надо просить разрешения у десятника или плотника, или воровски совать за пазуху. Он уже не мог сам класть себе на руки, а хотелось заграбастать еще. Указывал глазами и просил Лидию:

— Положи-ка еще вон ту, на окуня здорово похожа. И вот ту, кстати, захвати, тоже хорошая, язви ее в жилу!

В

женотделе по утрам никого не бывало. Лидия несколько раз в эти свободные минуты принималась писать Мигалову, но, представив себе, как отнесется он к письму, рвала и сжигала в железке. На этот раз письмо выливалось стройно и легко, точно попало на ту именно тропу, по которой скорее можно добежать до Мигалова. Писала о Мишке, о его необыкновенной душе, описывала постройку нардома. В восторженных словах изображала происшествие с плотником маленького роста в больших валенках, сообщала о внезапном приступе золотой лихорадки, обуявшей золотоискателей. Жаловалась на Жоржа: парень опускается все ниже, на глазах из служащего превратился в подозрительного афериста: прилипает к каждому сомнительному предприятию. Странный человек. Не плохой, не злой, даже добрый, но остался где-то в другом мире или живет в каком-нибудь девятисотом году на Маче, когда других людей на отдаленных приисках еще не было… Писалось легко оттого, что все, чего касалось письмо, глубоко затрагивало, волновало. Зная, чем особенно интересуется Николай, подробно сообщала о культурном строительстве Алдана. Алдан как будто подвигается все ближе к «жилухе», уже не кажется таким далеким. Незаметно пролетело время, начали приходить по делам, пришлось письмо спрятать в столик. Дождавшись конца занятий, торопливо выхватила листки и принялась за продолжение. Хотелось поделиться и своими успехами. А прикоснувшись к работе, в отделе, не могла уже остановиться и излила все свои боли. Как трудно здесь на Алдане вести работу в приисковой пестрой сумасшедшей массе самых разнообразных людей. Не проходит дня, чтобы в отдел не прибежала жалобщица в слезах и синяках, не проходит недели, чтобы не случилось самого ужасного преступления, какое только можно себе вообразить, — убийства женщины… Страшное бытовое бедствие, с которым, надо прямо сказать, большинство легко мирится. Даже есть партийцы, которые относятся совершенно невозмутимо: обманула и поделом тебе! Но что значит обманула, кто в этом виноват — их не касается… Сколько исполнительных листов приходит из «далекой России» на сбежавших от алиментов отцов, укрывшихся где-нибудь на самом тихоньком прииске. Даже по одной своей работе в своем маленьком отдельчике видишь, как начинает все сильнее продувать сквозняк дремучую тайгу… Она писала дальше:

«Я вполне теперь поняла тебя. Я чувствую теперь то, в чем ты завидуешь нам, алданцам. На глазах, под руками поднимается жизнь, как тесто, замешенное тобой. Как это, действительно, интересно. Ты оказался прав, я была порядочная мещанка. Но было время — я о себе думала гораздо хуже, чем есть на самом деле».

В самом конце она приписала:

«Ты не пишешь ни слова, как думаешь о нас, не буду писать и я. Наверное, трудно вообразить такую комбинацию: ты и я вместе. Но должна шепнуть на ухо: в свободные минуты, особенно вечерами, когда они похожи на вечера в Бодайбо с низким небом и снежинками на рукавах и на шапке, думаю о тебе больше, чем полагается думать. Подожди, вот выдохнусь, тогда не стану писать глупостей».

Письмо взволновало. Проворно собирала со стола. Улыбалась, как будто обещал придти сегодня вечером в смотрительский домик шахтер Колька Мигалов. Потом, не спеша, брела по улице и наслаждалась теплотой, льющейся с мартовского неба. Как будто где-то недалеко стоял огромный паровой котел и мощным дуновением овевал лицо. Опять весна, опять зажурчат ручьи и засуетится приискатель на ключе. И по-новому будет все: и шум, и стук на делянах, и сама совсем иная. Так чувствует себя человек, который сделал что-то хорошее. Разве пишут такие большие письма посторонние друг другу люди! Становилось тесно в голове от планов и мечтаний. Мигалов, рыжий, белесый и конопатый, казался невыносимо желанным: как будто считала его исчезнувшим, умершим, а он вдруг возник перед ней живой, такой же, каким оплакивала его. Невозможно становилось нести в себе напор счастья. Хотелось улыбаться не в пространство, а в любимое лицо, светить блестящими глазами в глаза и видеть ответный блеск.

Долина казалась просторной. По снежным сопкам ослепительными зайчиками играли солнечные лучи, прорвавшиеся из-за белых облаков; нежно-голубые тени скрывали самые дальние вершины хребтов. Лидия, словно в поисках еще более радостного, вскидывала блестящие глаза и по волнистым горизонтам добралась, как по лестнице, до Радиосопки, огромной и тяжелой, заслонившей половину неба. Из-за верхушки выползали низкие, темные, как дым, облака. Эти облака портили день, обещая непогоду с севера. От них сделалось холодно. Мгновенно исчезло радостное настроение.

Сердце тревожно заныло. Она спрятала лицо в воротник и вдруг решила сейчас же все выяснить с Петей, чтобы на душе не осталось ничего тревожного, мешающего ее радости. Это необходимо и для него. Надо поговорить с ним при свидетеле, но кого пригласить: Полю, Мишу? Свернув в проулок, поднялась на вторую улицу, к бараку совслужащих. Петя был дома. Видеть надежду в его глазах было невыносимо. Заметила, что дыра над железной печкой заделана: значит он серьезно ждал ее к себе как жену…

— Чуть не ушел, — говорил Петя, — вот бы получилось. Раздевайся.

Словно подчиняясь непреодолимой необходимости, сняла пальто, но шапку не сияла. Петя вдруг почувствовал ее настроение и умолк. Оба молчали, не глядя друг на друга.

— Скажи, — вдруг начал Петя, — да или нет. Больше ничего мне не надо. Почему ты молчишь? Ты любишь этого Мигалова? Да?

— Петя, я же тебе ничего не обещала вечного. Да, я Мигалова люблю.

— А говорила, что не любишь!

— Я сама не знала этого. Но это даже и неважно…

Петя перебил, договаривая за нее:

— Потому, что ты все равно не любишь меня. Ладно, пусть так. — Он нехорошо усмехнулся. — Для чего все-таки ты обманывала меня, интересно знать?

Лидия молчала, не зная, что сказать на этот вопрос, который сама не раз задавала себе. Разве могла она сказать о том неопределенном чувстве жалости и какого-то страха, которое испытывает всегда при встрече с Петей. Она молчала и дергала волоски из меха на обшлаге. Петя не спускал с нее глаз, — она это чувствовала. Напряжение росло и вдруг злобный голос хлестнул ее приисковым оскорблением:

— Бутара ты без сноса, вот ты кто!

Отвалы на ключе затемнились маковками. Хвойные леса на хребтах стали будто подкрашенными, затеплились свежей зеленью. Приискательская жажда и весна сливались в один бурный порыв и творили то, что именуется золотой лихорадкой. Сбивались часы отдыха, обеда, ужина и сна. Перевертывалась будничная жизнь. Лихорадило всех — от главноуправляющего до сторожа у склада. В главном управлении не сходила с языка программа добычи на предстоящий сезон, сторож по ночам пятерней нагребал пески на чужой деляне в ведро и бежал, озираясь, в сторожку, чтобы промыть. Служащие организовали свои артели; прибежав в барак, наскоро проглотив обед, спешили к тачкам и кайлам. Мокрые от пота, искалеченные месячной дорогой, обтаявшей на перевалах, проходили по поселку кони с тяжелыми возами. Прилетела на нартах в забрызганном бауле последняя почта. Пронырливые фотографы неутомимо усаживали перед своими треногами желающих увековечить себя на фоне сопок с оленями, с кайлами, возле бутар, с лотками и тачками. Харчевни среди дня стояли с открытыми дверями, и обновленные бумажные фонари сияли в апрельских лучах.

Близилось первое мая. Незаметный кишел, шумел, напоминал муравейник, оттаявший после зимы. Стучали топоры двойным стуком — эхо в сопках повторяло каждый звук, — взрывы динамита врывались подземным громом в немолчный шум прииска, и что-то действительно торжественное, праздничное, усиливалось и близилось с каждым часом.

В день праздника толпы разодетых в лучшее платье, пронесенное сквозь километры, тайгу и нужду, с лицами, как старая бронза, от острых морозов и солнца, бездельничали по поселку. С утра на верхней дороге прогуливались приискатели; отбивая шаг, прошла красноармейская часть; с песнями, нестройными рядами прошла демонстрация «хозяйских» алданзолотовских рабочих и служащих. К десяти часам на площадке по белому фону свежевыпавшего снега развернулись десятки рубиновых знамен. Разноплеменная, разноликая толпа давила на цепь милиционеров, охраняющих центр. С трибуны выступали русские, якуты, китайцы и корейцы. Об одном на разных языках. Оркестр подхватывал возгласы ораторов. Над толпой здесь и там колыхались ветвистые рога оленей. В отдалении серели громоздкие силуэты верблюдов.

Несмотря на уговор с Шепетовым, Лидия не решилась выступить. Стояла возле трибуны и впитывала в себя звуки и свет. Чувствовала себя в теплой семье, и лишь профиль Пети, не подошедшего и не поздоровавшегося, портил день. Ну и хорошо. Должен быть когда-нибудь конец.

В толпе произошло какое-то движение в сторону от центра. Она отдалась ему, идти против течения было немыслимо.

— В чем дело?

— С Терканды, говорят, вернулись.

Лидия очутилась возле оборванца, окруженного плотной кучкой любопытных. Он виновато улыбался, словно выступал на суде.

— …Ну, прошли большую долину за Шаман-горой на речке Джеконде. Видим — сопка. Каменная, без тайги, голец сплошной. Мы — к ней, она — от нас. Мы идем, и она отходит…

В толпе рассмеялись.

— Ты говори прямо — не был там. Сопка все отходит и отошла, видать!

— Не был! С обратным вернулся. Видите, какой я есть. И туда такой пришел бы. Тут хоть милостыню подадут, а потом на деляну стану, а там кто подаст.

Толпа снова сделала судорожное движение. Лидию отнесло от оборванца. От одного к другому разочарованно передавалось: