Золото
Шрифт:
— Понимаешь, в чем дело, Ван Ху?
Тот молча кивнул головой. Остановка не вызывалась необходимостью, меж тем оба с деловыми лицами осмотрелись, точно здесь собирались ночевать. Ноздри у Ван Ху шевелились, руки нетерпеливо поправляли пояс. Он молча повернул назад по своему следу. Шли осторожно, словно боялись вспугнуть кого-то, делали друг другу предостерегающие знаки, перебирались от дерева к дереву, и прежде чем сделать новый переход, долго прислушивались и вглядывались в тихую белую тайгу. Никакого сомнения не было: Степка и Васька, или один из них должен был бы уже встретиться…
Движения крадущихся становились совсем неслышными, они напрягали всю оставшуюся ловкость. Наконец, Ван Ху сделал знак. Жорж притаился за лиственницей. На том самом месте, где утром
— Степка… — прошептал он.
Ван Ху кивнул головой и, нисколько не заботясь об осторожности, треща ветками, пошел прямо к костру.
6
Тусклый день, как вчера, лежал на волнистых горизонтах. Три путника с отягченными сумками шли бодро и уверенно, далеко оставив ночлег. Ван Ху распустил наушники треухи, лицо его играло естественной желтизной. На ходу весело загребал снег пригоршней и глотал. Степка бодро поспевал за ним; они поторапливали Жоржа, который часто останавливался и, обхватив дерево, свесив голову, глядел себе под ноги. Его мутило. Слабый желудок не выдержал обильной пищи.
— Плохой таежник, — шутил Ван Ху. — Пошли, Жорж, пошли. Тимптон скоро. Верно!
Он угадывал близость реки но едва уловимым переменам в тайге и сопках. В полдень он вдруг крикнул:
— Тимптон! Вот тебе Тимптон. Сказал, налево надо!
Перед путниками открылась ровная снежная поляна без единого дерева — полотно реки. По ровному холсту пробегал едва приметный след полозьев. Над ним остановились, как над диковиной, и оживленно обсуждали новость. Две недели не видели ничего напоминающего о существовании человека в тайге. Жорж почувствовал новый припадок невыносимой боли и тошноты, согнулся, застонал и отошел к берегу.
— Человек на оленях ехал, пошли туда, — позвал его Ван Ху.
Жоржа взяли под руки и повели к санному следу.
— Не могу. Подождите хоть немножко. Не могу. Видите, что со мной делается.
— Ночью спал, утром больной, — с досадой процедил Ван Ху.
Теперь, когда вышли на реку и своими глазами увидели след нарты, ни Ван Ху, ни Степка ждать не соглашались. Кто знает, что будет завтра. Повеет пурга и заметет чуть видимый след. Иди опять, куда глаза глядят. Тимптон велик, кто скажет, где пересекает его Неверовская тропа.
— Лежи тут, мы пошли. Догоняй завтра.
Посидев, пока боль немного утихла, Жорж осмотрелся и, придерживая живот руками, прошел вдоль берега, чтобы подыскать удобный ночлег в затишье, поближе к сушняку. Поспешно поднялся вверх по крутому обрыву и копнул ногой. В снегу зачернелась дыра. Он набрел на старое жилье золотоискателей, зимовавших в тайге. Землянка поосыпалась, но была вполне пригодна, чтобы отсидеться день-другой. Даже сохранилась дверца. Не считаясь с болью, принялся выкидывать снег, обирать и обметать паутину из углов. Натаскал сучьев и зажег костер. Землянка скоро нагрелась, он снял куртку. В одной рубахе, почесывая под мышками, сидел на свежей хвое и чувствовал, как размягчаются мускулы и воля. Веки сладко отяжелели. Он думал о том, что не стоит рисковать и опять идти куда-то в неизвестность. Лучше обождать здесь у следа. Если кто-то проехал один раз — проедет и в другой. В тайге не так много дорог. Не хотелось отрываться от приятных мыслей, но все же поднялся и заботливо убрал сумку подальше от тепла. Ее тяжесть окончательно утвердила принятое решение. Улегся, натянул на себя куртку, чтобы не прозябнуть, когда прогорят дрова, и заснул крепким сном.
Утром, продрогший и обеспокоенный шорохом, торопливо вскочил. Первое, что бросилось в глаза, был свежий чистейший снег, надутый в дверные щели. Белые полосы тянулись заостренными концами к остывшему костру, словно хотели раскидать его. Над кровлей, как в огромную трубу, с шипеньем дула разбушевавшаяся ночью пурга. Бросился искать горячие угли в золе — всего-навсего оставалось пять спичек — нашел и, стоя на четвереньках, принялся раздувать их, всхлипывая и тараща глаза.
Лишь только вспыхнули сухие ветви, почувствовал невыносимый голод. Такого голода он не испытывал даже третьего дня, до сытного ужина, который сделал его и сильным и больным. Все погасло перед желанием наесться и тогда уже думать и двигаться. И опять ослабела воля; отяжелели веки, сон свалил его, как паралич. Только к вечеру отрезвила тревожная мысль: след нарты занесла пурга, если никто не проедет мимо — не сумеет выйти из тайги к жилью. Дрожащей рукой взвесил сумку и выругал себя за расточительность. Долго возился, размеряя порции. Нарезал мясо на кусочки, снова принялся за расчеты и снова поделил каждый кусочек пополам.Изуродованная ветрами сосна на скале, под которою приютилась землянка, наклонилась над рекой. Она походила на молодого еще, но пережившего несчастье чело-века. Спина гнулась, кудрявые волосы запорошила серебряная пыль…
7
Стояли декабрьские морозы. Транспорт, переваливая с реки на реку, используя попутные пади, наконец, скатился на широкое ложе Тимптона. Тимптоном предстояло пройти до ближайшего притока, подняться до его вершины и перевалить в Большой Нимгер. На берегах пылали многочисленные костры. Осыпанные инеем деревья напоминали огромные клубы пара; оживленный новой охапкой сухих сучьев, свет костров выхватывал из мрака громады скал. Слышалось фырканье и внезапное ржанье. Организованные в бригады возчики и верблюдчики-буряты, выставив дежурных к возам, спали в кипах сена, под мехами, у костров. Усталость брала свое: несмотря на холод, спали крепко, и в начале пути нередко транспорт поднимался при солнце.
Мигалов взял на себя подъем бригадиров, чтобы они в свою очередь толкали тех, кто дежурит по выдаче корма и очистке прорубей. Сознание ответственности порученного ему дела не только не мешало, а вынуждало думать о мелочах. Он понял, что мелочи в походе приобретают огромную важность и вырастают до больших слагаемых победы или поражения. Предостережением с самого начала были: начавшийся падеж животных от горной воды, побои на плечах от невнимательности к упряжи и неправильного распределения грузов. «Мелочи» грозили уничтожить тягловую силу. Возчики-частники не сразу поняли преимущество общего руководства транспортом и пытались сопротивляться системе перегрузок с ослабевшего животного на более сильное, независимо от желания того или другого хозяина, пробовали сохранить свои традиции кормежки, ночлегов, дневок, а потом благодарили. Мигалов твердо усвоил первые уроки, не надеялся ни на кого, весь до отказа наполнялся заботами о маршрутах, санях, оглоблях, подковах, сене, хлебе. Транспорт шел почти что в пустыне: на тысячу километров на все четыре стороны ни одного селения, лишь случайные стойбища кочующих по тайге орочон. Транспорт нес в себе все: кормовую и продовольственную базу, кузницу, мастерские, лазарет и, на случай беды, — похоронное бюро.
В это утро памятного дня Мигалов проснулся далеко до рассвета; его закутанная в тулуп фигура долго неподвижно чернелась на фоне яркого огня. Оранжевая рука доставала лучистые часы и снова прятала за пазуху. Наконец стрелки вытянулись в одну полоску — шесть часов. Поднялся, расправил задеревеневшие члены и пошел искать и будить всех, кого надо. С нетерпением прислушивался к звукам пробуждения огромного стана на сорокаградусном морозе. Шум, говор и скрежет между скал рассыпались, как огни фейерверков. Черные тени проворных коней, великанов-верблюдов и оглобель, поднятых к небу, зашевелились, перепутались на освещенном снегу.
Но вот водопой и кормежка окончены. Обозы выстроены вереницей, сливающейся с ночной еще далью. Далеко впереди родились неопределенные звуки и отдались в скалах. Дрогнули дуги — середина транспорта присоединилась к движению.
Мигалов пропустил мимо половину транспорта, устроился на санях, закрыл лицо воротником тулупа и отдыхал от утренних волнений, словно в поезде, отошедшем, наконец, от станции с ее бестолковой посадкой, давкой и тревогой за багаж. Рассвет уже начался. Виднее становились берега и сопки.