Чтение онлайн

Темперамент, взволнованность клокотали в каждой ее фразе, но никогда нельзя было отметить какого бы то ни было напряжения. Искренность ее переживаний начисто исключала у слушателя мысль о каких бы то ни было «приемах» художественного мастерства. Не только страстные душевные порывы, но и невинные слезы юности были у нее так безыскусственны, что слушатель забывал о сценической площадке, об аксессуарах театрального представления, переставал замечать не только не женственный, но и не женский рост певицы, ее толщину, не гармонировавшие с тончайшими нюансами ее лирических интуиции.

В этом огромном теле с самого раннего детства жила

необыкновенно чуткая музыкальная душа. Фелии было три года, когда она впервые услышала в исполнении сестры какое-то произведение Бетховена. Впечатление было так сильно, что девочка заплакала навзрыд и бросила куклу, которая разбилась. Ей совали в руки другую, но она отталкивала ее и показывала на рояль.

Фелия Литвин — это, по существу, целая эпоха в певческом искусстве вообще, в области упрочения вагнеровского репертуара в частности. Поэтому мне кажется необходимым рассказать о ней поподробнее, хотя бы с ее собственных слов, то есть на основании ее книги «Моя жизнь и мое искусство», вышедшей в свет в Париже в 1933 году.

Два слова о ее биографии.

Ее прапрадед, выдающийся декоратор и краснодеревщик Шютц, приехал в Россию вместе с Петром I после одного из путешествий царя по Западной Европе. Пользуясь вниманием двора, мастер остался в России навсегда. Его правнук Василий Шютц и был отцом певицы.

Мать ее происходила из аристократической французской семьи, после Нантского эдикта эмигрировавшей в

<Стр. 429>

Канаду. Одним из предков певицы был полковник Джон Мунро, которого Фенимор Купер сделал героем своего романа «Последний из могикан».

Отпрыск обрусевших немцев и канадских французов, Фелия Литвин, считая себя русской француженкой и французской русачкой, имела право гордиться тем, что она во Франции пропагандирует русскую музыку, а в России французскую — и та и другая были одинаково ей близки.

По документам ее звали Франсуазой-Жанной, а дома Фаней. Этого имени она не любила и с радостью приняла имя Фелии, когда ее назвал так знаменитый французский баритон Виктор Морель, хорошо известный музыкантам по премьере вердиевского «Отелло».

В 1903 году Фелия Литвин получила высшее в то время в России звание для артиста — солистки его величества; в 1915 году она в последний раз выступала в России, а в 1916 году, покидая сцену, она по телеграфу обратилась к русскому царю Николаю II с просьбой разрешить ей именоваться и по документам Фелией Литвин (фамилию Литвинова она получила, по-видимому, от своего мужа). Просьба артистки была удовлетворена.

Фелия Литвин родилась в Петербурге в 1863 году в доме на Офицерской улице (ныне ул. Декабристов), против тогдашнего Большого театра, на месте которого сейчас стоит здание консерватории. С пяти лет девочку часто водили в оперу. Семья ее была очень музыкальна: отец играл на нескольких инструментах и даже сочинял музыку, одна из сестер училась играть на фортепьяно у Лешетицкого и дружила с Анной Николаевной Есиповой, которую Шютцы в свое время материально поддерживали, другая училась пению и вышла замуж за знаменитого польского баса Жана Решке, жившего в Париже.

Восьмилетняя Фелия сопровождала сестру на уроки пения, которые ей давал в Париже знаменитый педагог и теоретик вокального искусства Ламперти. Вместо того чтобы играть с детьми, будущая певица часами просиживала в классе выдающегося педагога и как губка впитывала все, что он говорил ученикам. Приходя

домой, девочка немедленно пропевала все, что она слышала: и арию пажа из «Бал-маскарада», и арию с жемчугом из «Фауста», и колыбельную Селики из «Африканки».

Фелия охотно и подолгу играла на рояле, она жила

<Стр. 430>

музыкой. Четырнадцати лет она стала ходить с сестрой на уроки пения, которые давал известный французский тенор — певец и педагог — Дюпре. Начав учиться у него же, Фелия обнаружила первоклассный голос. Впоследствии она перешла в класс так же знаменитого преподавателя пения Барт-Бартолини.

Три года (три!!!) Фелия пела только упражнения. В этот период она дружила с семьей композитора Годара и училась у него музыке. Потом она поступила в класс пения Полины Виардо.

Живя в Париже, она чуть ли не ежедневно посещала театры — от монмартрских кабачков до Большой оперы, а впоследствии, приезжая в Россию, бывала и в знаменитых балаганах.

Разносторонне одаренная, Фелия Литвин писала стихи, на которые композиторы сочиняли романсы и которые даже читались с эстрады, рисовала, писала портреты. Тонкий художник, она писала эскизы для своих костюмов, учитывая свои «невероятные габариты».

Честный и взыскательный художник, Фелия Литвин с отроческих лет развивала в себе строгую аккуратность в занятиях, усидчивость, настойчивость в достижении художественной цели, каких бы трудов это ей ни стоило. Отсюда стремление к постижению музыки всего ее огромного репертуара до самых глубин.

Она считала, что для преодоления драматических партий нужно прежде всего овладеть наиболее популярным лирическим и по возможности колоратурным репертуаром. Обладая голосом в две с половиной октавы, она любила петь Виолетту и Джильду не только потому, что эти партии ей нравились, легко давались, а и для того, чтобы держать свой голос в полной, так сказать, форме на всем его диапазоне, чтобы быть в состоянии в полной мере владеть и интонациями зрелой соблазнительницы Далилы, и шаловливыми и в то же время поэтически-влюбленными полетами девочки-Джульетты — постоянной технической опоры ее драматических образов от Наташи в «Русалке» и глюковской Альцесты до трагической Изольды.

Она никогда не форсировала грудного регистра. Умно пользуясь им, она и оперно-контральтовые партии, и басовую камерную литературу, и высокую сопрановую пела в тональностях первоначальной композиторской записи, и при этом все звучало без малейшего напряжения.

<Стр. 431>

Примечательно, что, выступая главным образом в произведениях западноевропейских композиторов, Литвин в своем исполнительстве сохраняла русский национальный колорит. Один, из прозорливых французских критиков писал, что Литвин при всей зримости французской отделки остается «русской кожей».

Много времени и сил Литвин отдает труду. Она рассказывала о колоссальных усилиях, которые потребовались, чтобы петь вагнеровские оперы на четырех языках, причем во французских и русских спектаклях она вначале пела в одних переводах, а потом в других. Когда ей кажется, что подвижность ее голоса и особенно пианиссимо стали ухудшаться, она на два года снова садится за вокализы. Что же удивительного в том, что на концерте по случаю присуждения ей ордена Почетного легиона она ошеломила и очаровала слушателей программой из тридцати арий и романсов, хотя ей было уже шестьдесят четыре года!