Юбилей смерти
Шрифт:
«Дима, эта женщина вернулась, пришло время исполнить волю мамы. Этот ключ от ячейки камеры хранения круглосуточного супермаркета „Лермонтовский“. Возьми то, что там лежит, как можно скорее».
Дима пошел в «Лермонтовский», достал из указанной камеры плотный черный пакет. Вышел на улицу, заглянул внутрь и обомлел. В пакете лежал пистолет ПМ.
Домой Дима прибежал как сумасшедший. Достал ПМ, взял в руки, ощущая ужас – неужели и вправду он должен сделать то, о чем просит его мать?..
Мелькнула мысль пойти в полицию, отдать орудие убийства, и тут же стало страшно – да его же замордуют выяснениями на тему – откуда и почему! Да плюс придется рассказать о сокровенном, о матери,
Пистолет он решил выбросить, но не сделал этого сразу, сказав себе, что для начала надо разобраться.
Мысль о мести пугала Диму. Идея вендетты казалась ему безнадежно устаревшим способом справляться с обидами. Пережитком Средневековья, истерикой, в конце концов. Вряд ли месть могла бы привести к какому-то положительному результату, а только умножила бы зло в мире, вот и все. Разве мало плохого произошло в Диминой недолгой жизни?
Тем не менее, неназванное жжение внутри его души заставляло перечитывать мамино письмо снова и снова. Дима проникался ее болью. Какая-то прежде скрытая грань Диминой души жадно впитывала эмоции раздавленного человека, эмоции его матери. Боль порождала агрессию. Агрессия хотела выхода. Выход виделся в мести.
Время от времени перед его глазами возникали почти осязаемые, с запахами и звуками картины, вызывавшие дрожь в коленях и заставлявшие учащенно биться сердце: пистолет, женщина, пороховой дымок, капля крови…
После обнаружения пистолета прошли почти две недели, пока в почтовом ящике не появилось новое письмо с фотографиями стройной темноволосой женщины лет тридцати пяти. Женщина понятия не имела, что ее снимают – она шла по своим делам, думая о своем. Увидев ее, Дима всем сердцем ощутил глубокую ненависть: она живет, а его мама умерла!
На обратной стороне одной фотографии Дима нашел адрес.
Теперь он ощущал себя стрелой, лежащей в арбалете с натянутой тетивой. Рука убийцы нажимает на спусковой крючок – пружина передает тебе импульс, и ты знаешь, что поразишь цель. Приятное своей определенностью ощущение. Только… Диме очень захотелось вдруг, чтобы баллистика оказалась совсем не точной наукой, вообще не наукой.
В тот день, когда Дима получил фото, он приехал к дому Евы Корда, чтобы увидеть ее вживую. Увидел. Стал регулярно торчать неподалеку от ее подъезда в доме, построенном еще в бабушкину молодость. Сидя часами в машине, наблюдал, думал – как исполнить намеченное. Заманить ее в машину? Выстрелить на безлюдной улице? Что делать-то?
«Надо отомстить за родителей. За смерть отца, за самоубийство матери. Эта женщина должна поплатиться», – убеждал себя Дима. И совсем разучился спать ночами.
…В яркий день начала сентября Ева вышла из дома, чем-то напомнив Диме Элен Рипли во вторых «Чужих» – высокая, худощавая, с короткой стрижкой и самоуверенно прямой спиной. Он бы назвал ее красивой, но слишком ненавидел.
Он решился.
Лена. Большой переполох
Появление моей матери в Гродине вызвало большой переполох. Понятия не имею, почему.
Первым делом позвонила тетя Маша. Это мамина подруга, которая иногда приходила ко мне сначала в садик, потом – в школу. Тетя Маша, как я понимала, пыталась выяснить, насколько я облучилась бабулиной радиацией ненависти. От маминого имени она приносила мне антидоты – всякие вкусности – с расчетом, что я их слопаю до того, как бабуля узнает о маминых презентах, и с надеждой, что мой мозг закрепит условный положительный рефлекс на упоминание о матери.
Не сказать, чтобы я действительно
верила в то, что мама передает мне шоколадки. Мне казалось, что мама – это все-таки моё мечтание, а не живой человек. А тетя Маша – ангел, в чьи обязанности входит напоминать мне о женщине, родившей меня. Ну, как-то так.И вот, после похорон бабули звонит тетя Маша с известием о возвращении мамы.
– И что мне теперь делать? – спросила я, слегка ошарашенная новостью.
– Просто дай ей шанс. Она вернулась для встречи с тобой, только боится сделать это сразу. Женька думает, что твоя бабка воспитала в тебе ненависть к ней, вот и боится прийти.
– Тёть Маш, но и я боюсь…
Она рассмеялась, стала убеждать, что мама любит меня, что она классная и мы поладим. Я ответила: «Да-да, конечно».
Буквально на следующий день появился отец. Как и всегда – лощеный и модный, будто стилист-гомосексуалист. Он приехал за освобожденным от вещей столом, наняв грузчиков и «ГАЗель», но нашел время и для политинформации. Папа, конечно, понятия не имел, какие записи из семейной жизни я увидела неделю назад. Об этом я совершенно не собиралась с ним говорить.
– Доченька, – сказал папа, – хочу сообщить тебе кое-что. Ты сядь, моя хорошая!
Его сладенький тон настораживал.
– В наш город приехала твоя мама. Пока ты была маленькой, я не хотел, чтобы ты думала о маме плохо – это неправильно для малышки. А вот сейчас я должен сказать тебе правду: твоя мать вовсе не такой уж хороший человек. Я знаю – она захочет увидеть тебя, наврать о себе, о тебе, обо мне. А ей верить нельзя. И я хочу, чтобы ты понимала это. Твоя бабуля…
– Ох, пап, я все поняла!
Теперь, когда партизанство против собственной матери потеряло смысл, он стал готовиться к борьбе с бывшей женой.
Папа помялся еще немного, вроде бы хотел что-то добавить, да не нашел, что именно.
Тетя Маша перезвонила еще разок, сообщила, где живет мама. Она надеялась, что я поеду знакомиться сама. Но я не поехала.
Как мне объяснить свои чувства тёте Маше или отцу? Я так ждала маму, что забывала иногда жить своей жизнью. Ожидание превратилось в навязчивую идею, что неудивительно, учитывая мой генотип – и бабуля поехала на своих тараканах, и папа тоже. А вот сейчас, когда я вдруг поняла, что мои мечты могут сбыться, стало ясно: жизнь – это жизнь, а мечты – это мечты. Сколько раз я хотела какую-то игрушку, платье или даже подружиться со здоровской девчонкой? Сто тысяч раз. И сколько раз желаемое теряло свои волшебные свойства сразу после его обретения? Сто тысяч раз. Эта простая математика не оставляла мне ни одного шанса на то, что встреча с мамой не станет сто тысяча первым разочарованием.
А что, если она дура? У некоторых моих подруг матери – полные дуры. Помню, в двенадцатилетнем возрасте они тупо запрещали дочкам дружить с внучкой нищей и высокомерной библиотекарши. Моя мать тоже может оказаться такой.
И эта Школа соблазнения! Боже, какой бред! Чем вообще занимается моя мать? Учит баб раздвигать ноги? Гадость, страшная гадость.
Но я хотела увидеть ее!
Ночь я промучилась, а днем пошла к дому мамы.
Узнала я ее сразу. Она моего роста, стриженая, современная, быстрая. Почти заметила меня, но я тоже не черепаха! И только я свернула за угол, спасаясь от материнского пронзительного (у нее глаза – рентген!) взгляда, как столкнулась нос к носу с отцом. Увидев меня, он аж подпрыгнул на месте! Я не удержалась и стала ржать: встретились два шпиона! Он обиделся. А уж когда я спросила – что он тут делает, так папочка еще и позеленел!