Юбилей смерти
Шрифт:
Повзрослев, я заобожала истории о потерянных детях. Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети! Индийские фильмы, какие-то мелодраматические сюжеты, леденящие кровь детективы – мне все годилось, лишь бы в итоге родная мама обнимала свое дитя, желательно, девчонку. И этот обязательный выворачивающий душу финальный разговор о том, как эти двое потеряли друг друга и как теперь у них все будет хорошо!
Главное – чтобы бабуля не поняла, о чем книга или кино, которыми я так увлечена.
О настоящем отношении отца к маме я узнала в возрасте тринадцати лет. В то время папа уже жил от нас отдельно, и, как я догадывалась – с новой своей женой. Нам с бабушкой
Он приехал к нам, как и обычно – в субботу, чтобы сводить меня в парк и покормить мороженным. Приехал раньше, чем я вернулась из школы, поэтому нарвался на бабулю.
К моему появлению на кухне полыхал скандал невероятной силы – и все из-за Жени. Оказывается, именно сегодня бабуля увидела в своей библиотеке городской журнал то ли из Краснодара, то ли из Ростова-на-Дону, а в журнале – интервью с Евой Корда о ее школе соблазнения. В Еве бабуля узнала свою подвергнутую остракизму невестку.
Хорошо помню их в тот день: бабушка в позе статуи Свободы, воздев руку с призывом – учитывая ее атеизм, обращенным к Карлу Марксу, – засвидетельствовать, что ее сын был женат на глубоко падшей женщине. И мой папа – в самом углу кухни, чуть ли не за занавеской, испуганный, как Клавдий, но не сдающийся. Я услышала только слова бабули: «Твоя шлюха учит порядочных женщин проституции!» и его выкрик: «Она не моя! Я ее ненавижу! Она бросила меня ради другого!».
Они меня не заметили, а я ощутила себя страшно потрясенной, как будто у меня из-под ног выбили почву. Со дня того скандала и до похорон бабули я думала не о том, кто из моей безумной семьи прав на самом деле. Я просто привыкала к мысли, что папа ненавидит маму, как и бабушка, а значит, я предана.
А вскоре я узнала еще кое-что.
В комнате бабушки стоял большой письменный стол, скорее, даже бюро – настоящий антиквариат конца позапрошлого века. Папа всегда хотел этот стол себе, но бабуля не отдавала. В разгар поминок отец сообразил, что пришло время осуществить мечту и громко распорядился: «Лена, освободи стол, я заберу!». Сидевшие вокруг поминального стола гости переглянулись с осуждением: дескать, едва сын мать похоронил, а уже имущество растаскивает! Папа этого даже не заметил.
Вечером, перемыв посуду, я уже не нашла сил на стол. Занялась им с утра. Бюро оказалось набито разным барахлом под завязку: какие-то бумажки, фото неизвестных людей пятидесятилетней давности, открытки, письма. Разглядывая находки, я представила бабулину судьбу. Девушка из глубокой деревни с ранней юности мечтала стать большим человеком – библиотекарем. Приехала в город и добилась своего, но потеряла уважение ко всему человечеству, разглядев с высоты своего положения всю людскую низость. И после не оставалось ничего иного, как только клеймить скверну со всем остервенением, возносясь в синеву своей избранности. Жалким человеком была моя бабуля, пусть земля ей будет пухом!
Основательно надышавшись пылью, я добралась до нижнего ящика правой тумбы стола и в самой его глубине нашла старый целлофановый пакет с тремя видеокассетами, подписанными незнакомым мне почерком: «Селена». Я догадалась, что мое имя написала мама, потому что только она называла меня так, а для бабушки, папы и всех остальных я стала Леной.
Кассеты хотелось посмотреть, но видеомагнитофон наш давно сломался, после чего перекочевал на помойку. Зато у меня имелся один знакомый, который несколько лет назад подрабатывал оцифровкой аналоговых записей. У него уж точно был видик.
Неважны все подробности – кто этот мой знакомый, как я договорилась посмотреть кассеты, куда приехала. Важно то, что я увидела.
На записе с самой поздней датой мама снимает, как я, полугодовалая, красиво лежу в кроватке и пускаю слюни. Мама тихо говорит: «Моя доченька,
моя песенка, моя сказочка…», и я – на экране монитора и в реале – сжимаюсь от счастья, улыбаюсь, лупаю глазами.Входит папа – камера охватывает его быстрым раздраженным взглядом. Мама кладет аппарат на полку, забыв выключить. Папа чуть подшофе, высокомерно-ласковый, противный. Мама, находясь еще за кадром, говорит: «Очень здорово, что ты пришел! Как твоя личная жизнь?». Он смеется: «Отвяжись!». Она продолжает: «Твоя мать открыла мне глаза – ты встречаешься с этой бабой, с которой работаешь!». Отец смеется еще громче. Может, если бы он был трезвый, то промолчал бы, но сейчас ему весело. «Ага, – говорит он. – У меня есть кое-какие отношения, я же мужчина!». Мама заплакала, так жалобно, так горестно, что мне захотелось убить отца. Потом я увидела ее – расплывшаяся фигура в трикотажном спортивном костюме склонилась над детской кроваткой и выпрямилась с малышом в руках. «Ты куда?», – спросил папа. «Погуляю. Ребенку надо два часа в день проводить на воздухе». На это он ответил: «Вот дура!».
Тогда я все поняла – это мой папаша изменил маме, и она ушла от него. С тех пор я стала презирать отца.
Дима Чудай. Убийца матери
Дима сидел за рулем своей девятки уже больше часа. Ждал и ждал, подавляя чувство тревоги. Пытался убедить себя, что все просто отлично: наконец-то он разберется с этой стервой, погубившей его отца и мать!
И все-таки его душила тревога.
В детстве, пока папа был жив, любовь Димы к матери имела болезненный характер, потому что Дима никогда точно не знал, как мама посмотрит на него через секунду – с любовью или равнодушно. Он чувствовал, что временами даже раздражает ее, но не понимал, чем.
Мама часто болела – лежала на кровати в темной спальне, плакала и не могла пошевелиться. Папа говорил: это нервное, царевич Дмитрий, маму нельзя расстраивать, маме нельзя волноваться. Почему-то папа называл Диму «царевичем».
Ради маминого выздоровления Дима старался вести себя правильно, даже думать правильно, и тогда мама поправлялась. Только, наверное, Дима что-то делал не так, потому что через некоторое время мама заболевала снова – падала как подкошенная и оставалась лежать.
Если это случалось, папа увозил маму в больницу. К Диме приходила папина мама, бабушка Зося – покормить, присмотреть, погулять. И все последующие дни до возвращения мамы домой Дима с ужасом ждал, что позвонит папа и скажет: мама больше никогда не сможет ходить и останется в больнице. От предчувствия беды Диме становилось больно дышать.
Но каждый раз мама возвращалась домой. Входила сияющая, добрая, обнимала Диму. В последующие несколько дней разрешалось играть с ней, болтать, сидеть у нее на руках – период неземного счастья! Но неизбежно наступал момент, когда она начинала понемногу отстраняться. Сначала переставала слышать Диму, а вскоре и видеть, уходила в свой внутренний мир, оставляя сыну, мужу и остальным только свою пустую оболочку. Впрочем, оболочка мамы имела свой собственный, очень даже неприятный характер: она часто раздражалась, плакала, бормотала угрозы, затевала бойкоты или долгие выяснения отношений с отцом. Рано или поздно все заканчивалось падением мамы на пол и параличом. К счастью – всегда в присутствие отца.
Иногда мама покидала свою внешнюю форму очень медленно, месяцами, а то и годами. А иногда – она оказывалась в постели, беспомощной и неподвижной уже через неделю. И снова Дима старался изо всех сил не расстраивать маму, но ничего не получалось, и он мучился от чувства вины. Мучения оказались невыносимыми, тогда он стал делить их с папой или бабушкой – они тоже ведут себя плохо! Интуитивно Дима догадывался, что мать отца с трудом скрывала неприязнь к невестке, а папа, заботившийся о больной со всем возможным вниманием, не любил ее по-настоящему.