Юбилей смерти
Шрифт:
А однажды Игорь врезал Гене по морде.
Причиной стало одно дело, которым занимался Янов: Сеня Жилкин убил свою одноклассницу Эллу Григорьеву. Случилось все после уроков, когда дежурные Сеня и его будущая жертва мыли полы в классе. Элла пошла в туалет, Сеня увязался за ней. Ему хотелось потискать девочку, к чему он и приступил, едва войдя в клозет. Элла оттолкнула Сеню, тот обиделся и, схватив ее за плечи, приложил к стене. Сеня имел почти метр семьдесят росту и шестьдесят кг, а девочка попалась хрупкая. От первого же удара она получила перелом основания черепа и умерла спустя час на холодном
Неважно как, Янов довольно скоро вычислил и поймал мерзавца. Все улики говорили о его виновности, даже вопросов не возникало. Но тут выяснилось: папа Сени – большой человек в администрации, а мама мертвой девочки – кассирша в супермаркете. Эти новости притащил Янову Чернов, сопроводив факты жирными предложениями, ведь «нельзя же портить мальчику жизнь». В результате Игорь не удержался от зуботычины.
Гена сумел так наябедничать Каменеву, что оказалось, будто это Янов прикрывал убийцу. Однако старик слишком хорошо знал Игоря и сумел разоблачить наветы. Правда, выговоры влепил обоим. В остальном утряслось, а убийца получил все, что ему полагалось согласно букве закона.
И теперь этот тип Чернов будет искать убийцу Алены? Фигня. Не будет он его искать – у него уже есть Лёшка Янов, брат того козла, что раскровянил Чернову нос.
Беседа следователя с Евой подтверждала мнение Игоря. Если бы Чернову понадобилась Ева, то она уже сидела бы в СИЗО. А возможно, даже подписывала бы признанку. И раз этого нет, то…
Затрещал телефон. Янов полез в карман за мобильным.
– Лёшка?.. Ты где?..
– Игорёшка, все хреново. Меня вызывали на допрос. Там у вас такой следователь… Он мне в лоб сказал: я тебя посажу!
– Гжелкин с тобой был?
– Нет. Я испугался и забыл его позвать на допрос.
– Дурак!.. Ты дома?
– Ну, да!
– Вот и сиди дома.
– Когда ты приедешь? Игорешка, приезжай, я тебя умоляю!
– Лёша, сиди дома.
Ева пришла через пятнадцать минут в сопровождении грустной невысокой рыжеватой женщины лет пятидесяти, одетой в неуклюже сидящую льняную юбку и глупую блузку с оборочками.
Желая – только ради Евы – произвести приятное впечатление, Янов вышел из машины.
– Это моя новая клиентка Наталья Марьина, – представила Ева свою спутницу.
– Добрый день, – церемонно произнес Игорь. – Янов.
– Очень приятно, – тихо ответила та, охватив его беззащитным взглядом темных, обрамленных тусклыми светлыми ресничками, глаз. Лицо женщины напомнило Янову средневековые портреты знатных дам. – Я пойду, мне пора на процедуры…
– Вас подвезти? – предложил он.
– Нет, спасибо… До встречи, Ева.
В машине Ева закурила
– Сложный случай. Даме – добрый полтинник, она очень… неловкая, скованная, зажатая, а мечтает соблазнить доктора, который лечит ее от гастрита. Что я с ней делать буду?
– Отказаться нельзя?
– Не-а. Машка попросила позаниматься. Она в какой-то жуткой депрессии… То есть, не Машка, а эта Наташа. Всю свою жизнь посвятила борьбе за здоровье. Какая ирония: хотела быть здоровой, ради этого не вышла замуж, не родила детей,
не сделала карьеру. Для чего ей теперь здоровье и долгая жизнь?..– И как же ты поступишь?
– Ну, каждый из нас получает то, что хочет. Если Наталья действительно хочет того доктора, что лечит ее от гастрита, то она его получит. Она уже ходит в группу танго в Машкину школу танцев, а это очень полезно для самоощущения. Ничего, поработаю с ней… Отвези меня в центр, у меня там дела.
Доставив Еву в указанное место, Янов вернулся в дом Шишова. Шарик лежал на пожухлой пыльной траве, раскинув на ней всю роскошь своей шкуры. Увидев хозяина, покосился на него восточным глазом, из вежливости постучав хвостом по земле.
– Ах ты, гад ленивый! – сказал Игорь ласково. – Идем, проветримся на улице. Ты уже весь двор обгадил. А пыли в тебе сколько!
Отряхивая пса, Янов пытался смириться с мыслью, что надо возвращаться в Курортный.
Жизнь четвертая
Каждый миг говорю с Сашей, будто пишу ему письмо или разговариваю по телефону. Представь: Селена узнает себя на фото! Разве это может быть? Ей всего чуть больше года… Представь: я потеряла свои босоножки в собственной же квартире!.. Нет, ну надо же! По дороге домой заходила в три магазина и все равно забыла купить туалетную бумагу!..
Я говорю и говорю с ним, почти слыша ответы, почти различая его голос и слова. Вечером, лежа на неразобранной постели (мне лень переодеваться на ночь в ночнушку, а утром заправлять кровать), снова «пишу» ему письмо. О том, что люблю и скучаю. Люблю и скучаю.
«Селена – это все, что осталось у меня, – рассказываю я. – Мне уже ничего не надо, не надо вставать утром, дышать, ходить, есть и спать. Но Селене необходимо, чтобы я все это делала. Только поэтому я живу».
А еще у меня есть Машка. Не знаю, кто придумал, будто женщины не умеют дружить. Не умеют дружить те, кто этого не умеет, вне зависимости от пола. А те, кто умеет, – дружит. Если бы Машка не умела дружить, то я бы совсем превратилась в робота-маму, но с Машкой я остаюсь человеком.
Из благодарности к вниманию, которое она мне уделяет, я тоже внимательна к ней. Заставляю рассказывать о школе танцев, о муже, о подружках, клиентках, знакомых и друзьях. Обычно Машка начинает рассказ робко, словно боясь обидеть мое высокое горе обыденностью чужих существований, но с каждым словом все сильнее увлекается своей историей. Я тоже увлекаюсь.
Сегодня Машка какая-то не такая. Она нервничает, не решается сказать, в чем дело. Наконец, проговаривается: беременна! Поздравляю ее.
Она продолжает – теперь ей тяжело танцевать весь день, нужны преподаватели в помощь, а их почти нет. В среде провинциальной богемы невероятный процент жуликоватых ремесленников, а больной на всю голову танцами Машке нужны единомышленники.
Не понимаю, с чего бы, но я говорю: «Может, мне попробовать?». Машка визжит от восторга, лезет с поцелуями. Мне вдруг становится в два раза легче. Какой-то импульс внутри, смешанный с легкой истерикой, распирает меня. Я чувствую, что хочу это делать: танцевать и учить танцевать.