Чтение онлайн

— И как живётся в таком браке? Женщины по своей воле идут замуж за белого господина или их принуждают? — я почему-то вспомнила свой брак с графом и решила, что сама была в положении почти рабыни.

— Бывает по-разному, — ответила Ариенн уклончиво. — Но вообще, конечно, это большая удача для местной женщины. Всяко лучше быть хозяйкой в большом доме с пятидесятью рабами, чем жить в провонявшей рыбой хижине и горбатиться на хлопковой или маисовой плантации или, вообще, быть проданной в Вест-Индию на те же плантации. Мне повезло, я считаю.

Я ничего не ответила, потому что не мне указывать этой чёрной красавице с оленьими глазами, что для неё лучше. Тем более что мои ноздри уловили

сильный запах жареной рыбы, доносящийся с разноцветного рынка на побережье. Оказалось, что это местный рынок. Поджарые рыбаки подтягивали свои утлые лодчонки к берегу, несли в огромных плетёных корзинах свой улов, а некоторые женщины в цветастых одеждах и ярких головных уборах тут же жарили рыбу.

Мы подошли ближе. И вдруг я услышала пронзительный мужской крик и детский плач. — Ах ты, ублюдок, вор несчастный, а ну, быстро отдай рыбу! — здоровый негр замахнулся плёткой на худенького, босоногого чёрного мальчишку лет пяти, сжимавшего в кулачке кусок какой-то снеди, а другой рукой прикрывавшегося от удара. По его испуганному личику текли слёзы, оставляя грязные разводы. Моим первым движением было подбежать и защитить малыша.

Но только я подбежала, как из-за моей спины вдруг появилась мужская фигура, чья-то сильная загорелая рука вырвала плётку и с грозным окриком «Не сметь!» оттолкнула обидчика ребёнка. Это был де Шеврез. Он присел на корточки и заговорил с ребёнком.

— Как тебя зовут, малыш? — ласково спросил он у дрожащего мальчонки, который смотрел на него огромными чёрными глазами. Он всё ещё сжимал в кулачке несчастный кусок жареной рыбы, а его пухлые губёнки блестели от масла и дрожали. Я вытерла малышу слёзы платком. Воспоминания о моём маленьком Рене сжали мне сердце.

— Монку, — еле слышно пролепетал малыш, словно не веря, что беда миновала.

— Что за имя такое? — поморщился де Шеврез. — Ведь на французском это означает «моя шея». Кто даёт такие имена детям?

— Его хозяин и дал. А этот верзила — его надсмотрщик, — с тихой ненавистью проговорила пожилая негритянка, торгующая тут же орехами. — Хозяин Монку — белый господин, а мать Монку была его рабыней для утех. Только вот влюбилась она в раба и прижила от него ребёночка. Хозяин осерчал и продал мать Монку куда-то за моря, а мальчонку шпыняет и так и сяк, — в голосе торговки послышалось осторожное осуждение.

— Гийом, можно с этим что-то сделать? — тронула я за рукав капитана с надеждой.

— Посмотрим! — де Шеврез решительно поднялся и повернулся ко мне и стоявшей безучастно Ариенн. — Дамы, здесь слишком жарко, вероятно, вам пора домой! Я приду позже.

Он взял за худенькую руку мальчика и пошёл прочь, о чём-то с ним переговариваясь. Его поступок растрогал меня, скорее, моё материнское сердце. Я вспомнила, как мы с Эженом ждали нашего сына, и едва нашла в себе силы не разрыдаться.

А когда через пару дней настало время возвращаться на «Альбатрос», в нашей шлюпке сидел Монку. Капитан выкупил его у хозяина и забрал с собой. Мальчик улыбался и с интересом смотрел на работу гребцов, прижимаясь к капитану.

— Отныне ты никакой не Монку, — деланно строго сказал мальчишке де Шеврез, а лучики возле глаз выдавали улыбку. — Это неподходящее имя для юнги королевского флота. Будешь у нас… — капитан на секунду задумался. — Нарекаю тебя Мишелем. В честь моего отца! — капитан де Шеврез озорно подмигнул мне и рассмеялся, обнажая белоснежные зубы.

Я лежал на спине и смотрел в синее, глубокое, равнодушное небо. Этот цвет индиго был везде. Надо мной, подо мной… Прошло уже двое суток

с того времени, как несчастного капитана «Святой Терезы» сожрали акулы, а я всё ещё болтался по волнам океана. Мне везло (если это слово применимо к такой ситуации), и море было спокойным. Я не считал себя выжившим, нет. Скорее, временно живым, ибо первое же хорошее волнение на море или стая голодных акул прикончат меня.

Или жажда. Я пробовал пить горькую, как желчь, морскую воду, но меня выворачивало. От обезвоживания начались галлюцинации.

Я видел себя ещё ребёнком, барахтающимся в пруду, вырытом посредине поместья. Мой пьяный отец сидит в лодке и бьёт меня по пальцам, если я рискую ухватиться за потрескавшийся шершавый борт. Запах тины и взбаламученной стоячей воды бьёт в нос. Я очень боюсь, что ко мне присосутся пиявки, и молочу руками и ногами по воде что есть силы. А отец, отхлёбывая из дешёвой пузатой бутылки, приговаривает: «А ну не хвататься за лодку, сучонок!!! Учись плавать-то, учись!! Жисть штука паскудная, папеньки рядом не будет!!»

Да, так меня учили плавать. Удивительно, но после такой экзекуции я не начал бояться воды, а, напротив, полюбил эту неверную, зыбкую стихию.

Но скоро эта стихия станет моей могилой. Я ослаб от обезвоживания, пал духом и решил просто лечь на воду, и ждать смерти. Желательно в виде крутой волны, которая набьёт мне в лёгкие солёной воды и утопит меня в пучине цвета индиго.

Мне было даже хорошо. Я закрыл глаза и почти перестал чувствовать своё измученное тело. Я уже не понимал, где кончаюсь я и начинается океан. Я становился им. Медленно, но верно.

Говорят, что перед смертью вспоминают тех, кого когда-то любил. Я вспоминал сестру и Этель. Сестру с горечью, Этель со злобой. Я пришёл к выводу, что невинность так же ядовита, как и порок. Ни одна крайность не лучше другой. Я встретил эту невинную девушку и сделал окончательную смертельную ставку на её чистоту и на её любовь. Я наделил своего ангела всевозможными добродетелями, большая часть из которых была плодом моего влюблённого воображения. И я пришёл к выводу, что Этель делала всегда так, как удобно ей. Да и любила ли она меня? После немощного, пахнущего старостью пожилого мужа кинешься на кого угодно. А я был красив и умел обольщать, как никто другой. Мне казалось, что в версальском тухлом болоте я нашёл драгоценный лотос, но нет. Я сделал последнюю смертельную ставку и проиграл. И теперь я банкрот.

А сестра любила меня… Таскала меня, мерзкого и пьяного, от кабаков до кареты. Укладывала в кровать, стаскивая провонявшую притонами одежду. Слушала мои хмельные бредни. Закрыла собой во время пожара. Она любила меня. А я — её. Возможно, я и таскался по бабам, ища Арлетт замену, ибо не решался преступить последнюю черту. А не трус ли я был? Почему Чезаре Борджиа можно было преступить ту черту с Лукрецией, а мне нельзя?! А теперь я вишу над бездной и жду смерти, а Арлетт хоронит себя заживо в монастыре… Бывает ли любовь аморальной? Вот в чём вопрос. Хотя, мне уже не суждено на него получить ответ. На горизонте собирается очередная гроза. Она меня и убьёт…

****

Садилось солнце, и я начал проваливаться в тяжёлое липкое забытьё. На горизонте ворчала и ворочалась беременная штормом туча, там что-то сверкало.

Вот и всё. Жить мне осталось пару десятков минут. «Отче Наш, сущий на небесах… Да святится имя Твоё… — шевелил я запёкшимися губами. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Я забывал слова, путался, начинал молитву заново, текли слёзы и мешали мне насладиться последними солнечными лучами в моей жизни. Кое-как завершив своё моление, я отдался на волю волн и приготовился умереть. «Лишь бы быстрее…»