Чтение онлайн

— Я бы с радостью, только я приезжая, — чувствуя лёгкую вину за то, что не смогу помочь бедняжке, сказала я. — Живу пока в гостинице, сделаю свои дела и уеду.

— А что у вас за дела, барышня? — в глазах у рыбачки разочарование сменилось искрами любопытства. — По виду вы из благородных, а что-то забыли тут, в Старом порту. Меня, кстати, Иветта зовут.

— Этель, — улыбнулась я, стараясь избегать титула, чтобы не смущать собеседницу. — Я ищу одного человека. Знаю про него лишь то, что он собирался за ямайским ромом на «Святой Терезе». Была в портовой конторе, да там мне ничего толком не сказали.

— И не скажут! — Иветта махнула рукой. — Не с теми людьми вы говорили,

барышня Этель. Девушка хитро прищурилась.

— Да я даже не знаю, к кому ещё и обратиться…. — с досадой и горечью произнесла я.

— А я знаю, барышня… — девушка протянула руку. — Деньжат дадите — я быстро всё разведаю, у кого нужно.

Получив желаемое, Иветта подхватила корзинку, и только её след простыл. Я долго сидела в ожидании, выпила несколько стаканов воды и даже съела тарелку лукового супа (голод-то — не тётка!), а моя случайная визави всё не появлялась.

«Ну вот, взяла деньги и пропала», — мне стало обидно до слёз. Было не денег жалко, а тающей надежды на получение нужной информации.

Когда я совсем было отчаялась, откуда-то из переулка, наконец, показалась тоненькая фигурка рыжеволосой рыбачки.

— Слушайте, барышня, — горячо зашептала мне в самое ухо девушка. — «Святая Тереза» не приписана к конторе-то и не имеет разрешения торговать. Посему промышляет контрабандой, вот никто ничего вам и не скажет. А у моей крёстной муж на «Святой Терезе» служит. Вот она мне и сказала, что они снялись и ушли две недели как на Ямайку.

Не помню, как я добралась до гостиницы. По дороге пришлось отбиваться от настойчивых ухаживаний пьяного матроса, пропахшего смолой и ромом. Помогло то, что он уже еле держался на ногах. В гостинице тоже нашлись желающие с первого этажа «зайти в гости», которых, матерясь, разогнал полотенцем хозяин гостиницы, виновато заглядывая мне в лицо.

Да, молодой женщине путешествовать одной не пристало. Нужен преданный сопровождающий, на которого можно положиться. У меня таких не осталось: уже нет отца, муж умер (да и он, будь жив, менее всего захотел бы участвовать в таком предприятии!), братья-подростки слишком малы…

И тут я вспомнила о нашем парижском управляющем Жаке Дюлери. Он всегда относился ко мне по-доброму и честно вёл дела. Поэтому я написала ему письмо с просьбой сопровождать меня в моём путешествии в Вест-Индию. На Ямайку.

День мой как обычного матроса был очень занят. Я с утра и до ночи что-то драил. Этому был ряд причин. Во-первых, если не поддерживать чистоту на судне, напичканном ордой мужиков, которые спят, едят, потеют и справляют естественные надобности, то через несколько месяцев в море на ногах останется меньше половины. Остальных скосит дизентерия и дожрут вши. Поэтому помыть два раза в день палубу с уксусом — дело святое и необходимое.

Вторая причина — это наш боцман. Здоровенный немец с белесыми жидкими волосёнками и водянистыми рыбьими глазами. Имя оного было Гюнтар Зейдан, но сия сволочь приказывала себя именовать почтительно «херр Зейдан». Вот уж, воистину, хер так хер… Вся матросня стоном стонала от ярого немца, который орал на нас так, что мы надеялись, что эту водянистую тварь хватит, наконец, удар на вершине вопля. За первую провинность полагалась оплеуха широкой волосатой лапищей. Вторая провинность в день — и рубаху на спине уже рвёт свистящая плётка боцмана. Меня херр Зейдан особенно невзлюбил. Видимо, он решил, что «чёртов аристократишко» побалуется морем, нажрётся по уши впечатлений и, униженно поскуливая, запросится обратно в Версаль к привычным камзолам,

кудрям и каблукам.

Как я ни старался подражать простому люду, смачно сморкаясь, картинно плюя за борт и щедро используя солёные портовые словечки, всё было напрасно. Обмануть я никого не смог, и члены команды дружно и безоговорочно признали во мне «судыря» и в глаза так и называли. Правда, боцман, желая придать живости нашему общению, часто костерил меня «гальюнным червём», «подкильной зеленью» и «сыном портовой шлюхи». Особенно в те моменты, когда я, по его мнению, недостаточно чисто что-то вымыл.

Кстати, о гальюне, то бишь отхожем месте. Он располагался на носу судна, чтобы ветер, надувающий паруса, нёс вонищу не вам в лицо, а в океан. Поэтому, когда вы видите романтично заходящий в порт парусник, знайте, что первым к берегу «причаливает» корабельный сральник! Это так, небольшое наблюдение «сухопутной крысы».

Ну, а третья причина моих стараний на священной ниве уборки корабля была в том, что за два года тюрьмы мои мышцы потеряли былую крепость и силу. И я использовал любую возможность, чтоб вернуть себе прежнюю физическую форму, ибо понимал, что в случае конфликта здесь не обойдёшься колкими саркастическими фразочками, а придётся давать в рыло и, возможно, часто. Поэтому я работал, как проклятый, и плавал в океане до звона в ушах, когда «Святая Тереза» вставала в дрейф, чтобы команда могла освежиться и хоть немного развлечь себя купанием. Купались далеко не все члены команды, и я был очень удивлён, узнав, что некоторые из этих просмоленных морских волков попросту не умеют плавать.

Я же с детства плавал, как рыба, и теперь на стоянках с лёгкостью подныривал под корабль, разглядывая и ощупывая изъеденное морской водой и обросшее ракушками днище галеона. Сквозь воду пробивались косые лучи жаркого солнца, а подо мною была тёмно-синяя холодная бездна…

****

Шёл второй месяц нашего плаванья, но я всё ещё не стал среди команды, что называется, «своим».

Но всё изменил довольно курьёзный случай. Бросив попытки подружиться со сторонящимися «аристократишки» матросами, я всё свободное время посвящал литературе, а именно: стихосложению. Ещё с обучения в монастыре у меня была такая страстишка — рифмоплётство, поэтому в моём дорожном сундучке всегда были наготове чернильница, перья, блокнот (эта штука только-только вошла в моду при дворе Короля-Солнце), ну и прочие приспособления для писательского труда.

Я устраивался на канатах и давал волю своим поэтическим наклонностям.

Вот и в тот день я был занят именно этим. Недалеко сидела компания моряков, лениво резавшихся в кости. Сия привычная забава, видимо, им порядком надоела, и один из них, Николя, (толстяк с одышкой, что не мешало ему лазить по вантам с ловкостью обезьяны), подошёл ко мне и заглянул в блокнот. Но так как Николя был неграмотен, то не узрел там ничего занимательного, кроме закорючек.

— Чё поделываешь, судырь? — поправив сползающие с объёмного живота штаны, застенчиво спросил толстяк. — Я смотрю, чёркаешь что-то, думал, ты баб голых рисуешь!

— Нет, Николя, не баб! — усмехнулся я. — Стихи пишу.

— Стихи?! — удивлённо хрюкнул матрос. — А пошто же они тебе?

— Тех самых баб охмурять!! — глупо пошутил я в надежде, что меня оставят в покое.

Но не тут-то было!!!

Толстяк радостно хмыкнул и повернувшись к остальной компании заорал:

— Робяты, двигай сюды!!! Дворянчик стихами баб охмурять учит!!!

Услышав заветное слово «бабы», матросня повскакала со своих мест и в мгновение ока окружила меня плотным душным кольцом. Загомонила разом.