Чтение онлайн

Может, я совершаю глубочайшую глупость, пустившись в поиски своего ветреного Эжена? И мой ли он до сих пор?…

Неожиданно я вспомнила, как у нас с ним случилась близость, когда он впервые стал моим. Тогда я была ужасно зла на него после того, как он отшлёпал меня за пощёчину, и вызвала его на дуэль. Но сражаться с ним не было никаких сил. В изнеможении от борьбы между злостью и любовью я опустилась на ровно постриженную колючую версальскую траву, отбросила в сторону шпагу и заплакала. Эжен, до этой минуты насмешливо рассматривавший меня, выгнув бровь, вдруг опустился рядом со мной. Его сильные руки набросили на меня лёгкий плащ, на котором потом всё и случилось. Я стонала и извивалась, как змея, стремясь как можно ближе к его члену насадить своё лоно, изнывающее от жгучего сладострастия. Жарко пульсирующее, оно словно задыхалось от невозможности погасить это

пекло, несмотря на обильно текущий любовный сок. Его губы отыскали мой затвердевший бледный сосок, и Эжен нежно терзал его, лаская. Он пах, как возбуждённый зверь, добравшийся до своей самки. Мои ноздри жадно ловили дурманящий аромат мужского мускуса, смешанного с полынью и запахом свежей травы. Ногти впивались в загорелую кожу напряжённых мышц его рук, оставляя на них кровавые отметины. Эжен рычал, как дикое животное, вгрызающийся в вожделенную добычу, красиво изгибался надо мной, откинув назад свои светлые длинные волосы. Его член пульсировал во мне, вызывая к жизни ещё более дикую похоть, всю, на которую я была способна. Когда горячая струя ударила в моё лоно, из его горла вырвался почти животный крик. Затем мы лежали, расслабленные на плаще, хмелея от острого запаха своих любовных соков. И, набравшись сил, набрасывались друг на друга снова и снова. Незабываемая картина, которая примиряет меня со всеми его прошлыми и даже будущими ошибками. Это моё наваждение, мой аквамариновый туман, который засел у меня в голове, сердце и между ног. Я отвоюю его у всего мира, я разорву всех портовых девок и великосветских дам, если они только встанут на моём пути к нему! Эжен, любимый, я прощу тебе всё! Кроме нелюбви…

Счастье… Наполняющее игристым вином всё моё существо. Я ещё никогда не был так счастлив за свою жизнь, как теперь, очнувшись в затхлом трюме, полном запахов горькой морской сырости, ржавчины и крысиного помёта. Я узрел рядом с собой глиняный кувшин, полный пресной воды, подполз к нему и пил, весь дрожа, щедро сдобренную ромом воду. Пил мелкими глотками, как араб в пустыне, боясь уронить хоть каплю. Потом лёг рядом и обвил, как змей, своим телом вожделенный сосуд, ибо шторм уже начинал раскачивать фрегат, и я опасался, что вся спасительная жидкость разольётся. А потом я заснул, и мне ничего не снилось. И я снова был счастлив этой пустоте и отсутствию зрительных образов. Я чувствовал себя эмбрионом в чреве «Целестины», словно не было никакого прошлого, и я только-только должен родиться, выношенный моей скрипучей дощатой «матерью», которая теперь убегала от хищного шторма, взмывая на волну. И я чувствовал, как просмолённое сердце корабля на мгновение останавливалось, прежде чем фрегат проваливался в новую воющую пропасть.

Я не знаю, сколько я проспал, но очнулся я оттого, что качка прекратилась, и все дурно закреплённые ящики и бочонки, наконец, перестали болтаться по трюму и обрели покой. Я обнаружил, что кто-то поставил рядом со мной миску с кашей, и снова безбрежное, как океан, блаженство затопило меня. Вспомнил версальские пиры, где я мрачно ковырялся в изысканных блюдах, не зная, чем ещё удивить свой изнеженный вкус. Вспомнил и усмехнулся. Как же давно это было, словно века назад.

Насытившись и выспавшись, я, наконец, вернулся в реальность. И это возвращение меня не порадовало, ибо я вспомнил, что нахожусь во власти Милосердной Мадлен, которая красноречиво явила мне своё гостеприимство пинком под рёбра. Я поморщился. С трудом сел, тяжело облокотясь на какие-то мешки, остро пахнувшие чем-то кислым. Скорее всего, мстительная Мадлен меня убьёт за смерть сестры. Удивительно, что она этого не сделала сразу. Проще было выкинуть меня обратно в море, и я меньше чем за четверть часа пошёл бы ко дну. Что она со мной сделает? Станет пытать? Продаст на невольничьем рынке? В любом случае моё будущее меня не радовало.

Господи, какого чёрта я, идиот, попёрся в море?! Какая романтическая муха меня, наивного аристократа, укусила? Не проще ли было вернуться в родительский дом и попытаться привести в порядок заброшенное родовое поместье, если уж двор Людовика вызывал у меня такое отвращение!! Но теперь здраво размышлять было поздно. Я заперт в трюме корабля, и меня люто ненавидит его хозяйка. А есть ли за что? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придётся вернуться назад. В тот день, когда ко мне подошла Нинон де Ревер. Горбунья. ****

Был тёплый летний вечер в салоне Месье, то бишь герцога Орлеанского. Он, я и пара десятков версальских дам устраивали очередное «заседание» Литературного

Клуба. Читали стихи, свои и чужие. Вирши были разного рода: от высокопарных, витиеватых славословий до едких эпиграмм. Всё зависело от тематики вечера. И сегодня как раз был Вечер Эпиграмм.

Разомлевшие от вина и приторного аромата лилий в вазах дамы раскраснелись и хихикали над колкостями в адрес друг друга и тех придворных, которым выпало несчастье стать темой эпиграмм. Сам Месье, улыбаясь, ощупывал тёмными глазами тонкие станы и пышные груди женщин. Я тоже рыскал взглядом в толпе, высматривая себе жертву на сегодняшний вечер, ибо некоторая тяжесть в чреслах уже давала о себе знать.

И тут я заметил её. Горбунью. Некрасивая, косенькая девушка стояла, почти спрятавшись за мраморную колонну, и, не отрываясь, смотрела на меня. Одно её плечо было задрано выше, и белокурая головка склонилась набок, как сломанный цветок. Я никогда её раньше не видел в салоне и слегка удивился.

Но настала моя очередь читать эпиграмму. В то лето весь Версаль изводил один парижский проповедник, выбравший своей мишенью фавориток короля, которые на мессах закатывали глазки и обиженно поджимали накрашенные губки. Даже сам Людовик мрачно вздыхал в тонкие усики, но сделать с разошедшимся святошей было ничего нельзя, приходилось молча терпеть потоки помоев, которые он выливал на головы всех греховодников. Поэтому, когда я продекламировал… «Весь язык стёр проповедник, Разнося прелюбодеев, Но тайком он, ах, затейник, Жадно дрочит на лакеев»… в салоне грохнул и раскатился стеклянными бусинами весёлый смех. Смеялись дамы, прикрываясь веерами. Хохотал Месье, запрокинув черноволосую голову. Не смеялась лишь горбунья. Я снова удивился, но отнёс сие к природной мрачности всех увечных и калек.

Ушёл из Клуба я в тот вечер рано, намереваясь залезть под юбку одной весёлой вдовушке, которая весь вечер мне строила глазки и весьма красноречиво поглаживала высокую ножку бокала. Но от салона далеко отойти мне не было суждено, ибо я услышал за своей спиной чей-то топоток, и кто-то робко коснулся моей руки. Я обернулся. Передо мной стояла та самая косенькая девушка. Слегка запыхавшаяся и с каким-то блокнотом в руке.

— Ради Бога, простите меня… — пролепетала девица. — Мы не представлены… я Нинон де Ревер… а вы… я знаю, кто вы. Виконт де Ирсон.

— Весьма польщён! — буркнул я, недовольный тем, что меня остановили. — Чем могу быть полезен?

— Ох, я стихи вам хотела свои показать… — забормотала девица.

Засуетилась — и несколько листков предательски выпали из плохо скреплённого блокнота. Девушка ойкнула, бросилась их поднимать, поскользнулась на паркете, я её подхватил, помог собрать беглецов, украшенных по краю наивным узором из каких-то цветочков.

— Ох, простите… — горбунья ещё больше запыхалась. — Вот. Умоляю вас, прочтите… скажите ваше мнение… пожалуйста…

Чтобы отвязаться от приставучей калеки, я пробежал глазами по исписанным листкам. Но даже беглого взгляда мне хватило, чтоб понять, что стихи откровенно плохи. Ритм убежал, рифма кое-где отсутствует как явление. Смысл туманный. Я покосился на горбунью. Она смотрела на меня снизу вверх, не мигая, от волнения её левый глаз косил ещё больше.

— Я безнадёжна? — робко спросила девушка.

— Нет. Конечно, нет, — я решил быть великодушным. — Вам просто стоит немного поучиться и потренироваться! К вашим услугам!

Я поклонился, вернул ей листки и намеревался продолжать свой путь, но не тут-то было!!

— Я вам хотела сказать ещё кое-что… — вдруг заявила девушка, покраснев, как мак.

Я мысленно грязно выругался, но вслух вежливо поинтересовался, что ей ещё угодно от меня.

— Вы только не сердитесь, пожалуйста, это… это ВСЁ вас недостойно!!! — выпалила горбунья, нервно теребя свой несчастный блокнот.

— Что именно меня недостойно?! — изумился я.

— Эти все эпиграммы, эта грязь!! У вас же ТАКОЙ талант, зачем вы себя губите в этих салонах?!! — горячо залопотала беспокойная девица, наклонив голову, как бодливая козочка.

Вся кровь мне бросилась в голову. Неудовлетворённая похоть, дерзость этой косоглазой девицы, какие-то дурацкие стишки с цветочным кантом, которые мне суют под нос…

— Вас, очевидно, укусил преподобный Буало, — холодно процедил я. — Иначе я не могу объяснить этот акт отвратительного высокомерия. И, да, сожгите свой блокнот!

Я развернулся на каблуках и направился в свои апартаменты.

Задирать юбки весёлым вдовушкам почему-то расхотелось.