Чтение онлайн

И новые кружки. Это важно.

Теперь у всех была запасная. У Орма даже две.

Теперь наш отряд вполне мог сойти за зажиточных хеймаров небедной цитадели, отправившихся на зачистку гнезда камнеточильщиков, если бы не заплетённые в нейтральный узор бороды. И все же, дела шли хорошо. Даже Грим стал улыбаться.

Однажды мы вышли на высокий уступ, и я сперва не понял, что вижу.

Нет, я, конечно, сразу понял, что это Фейтхолл. Перепутать такое с чем-то ещё было нельзя. Но мой разум ещё некоторое время отказывался согласиться с глазами. Слишком уж многое тут было не так, как должно быть в правильном дварфийском мире.

Подземье не любит простора. Простор внизу — это всегда риск. В просторных кавернах есть где кормиться

всякой крупной дряни. Есть где прятаться мелкой. Опасность может исходить из воды, с воздуха, из тьмы, но чаще всего она появляется из оазисов жизни. И самые большие такие оазисы — в больших кавернах. Поэтому нормальный, порядочный дварф, если ему дать волю, постарается жить в хорошей, крепкой скале, с толстыми дверями, с перегородками, с поворотами, с ловушками, с уютом, наконец.

А тут…

Тут была целая страна.

Каверна Фейтхолла раскинулась перед нами так широко, что я не сразу нашёл взглядом противоположную стену. И даже когда нашёл — не поверил, что это она. Слишком далеко. Слишком размыто в голубоватом сиянии мхов, светящихся рощ, зелёных и фиолетовых естественных огней и жёлтом свете жар-желе. Должно быть, в плане она была похожа на кляксу. Неровная, с отнорками, боковыми карманами, природными гигантскими залами и выступами. В самом длинном месте... Мой дварфийский глазомер, столь легко считывающий десятые доли миллиметра гравировки и замечающий даже сантиметр уклона на сто шагов в тоннеле, сейчас просто сдался. Громадная. Не пещера даже. Мир.

И этот мир был обжит.

Посреди каверны, вбирая в себя ручьи, каналы и речки из боковых ходов, бежала полноводная река. Не тот наш скромный, деловитый ручей, вдоль которого мы шли, ругаясь на сырость, а настоящая река. Широкая, тяжёлая, уверенная в себе. Она пересекала весь Фейтхолл, поблёскивая в свете фонарей и грибных рощ, и вела взгляд дальше, к той части каверны, где в стене зиял колоссальный пролом.

Туда когда-то вошло море.

Даже отсюда было видно, как в той стороне лежит огромная чёрная вода, запертая толстыми стенами и длинными причалами. Порт. Самый настоящий, дварфийский порт. От воды Фейтхолл отделяли такие массивные укрепления, что их не постыдился бы и хороший наземный город-крепость. Прямые линии, башни, боевые галереи, зубчатые стены. Только всё без крыш, разумеется. Зачем крыши там, где дождь бывает только если у тебя треснул водовод над головой.

Но сильнее всего меня поразили не порт и не вода.

А стены.

В отнорках и боковых ответвлениях каверны поднимались цитадели. Не спрятанные, не замаскированные, не утопленные в камень так, чтобы враг и понять не смог, где вход. Нет. Эти стояли открыто. Высокие, прямые, с тяжёлыми башнями, с выступающими стрелковыми укреплениями, с воротами, которые видны издалека. Они не прятались. Им не нужно было прятаться.

Вся каверна Фейтхолла была безопасна.

Я не сразу это осознал, но, осознав, чуть не остановился прямо на месте.

Безопасна.

Настолько, что дварфы позволили себе роскошь строить не только внутри камня, но и поверх него. Настолько, что между крепостями тянулись мосты. Настолько, что вдоль стен шли канатные дороги — тонкие, как нити, сновали в вышине от башни к башне, от уступа к уступу, от рощ к складам, от мастерских к полям. На них висели грузовые люльки, клети, связки тюков, корзины, а где-то и сами дварфы ехали, болтая ногами над пустотой с таким спокойствием, будто сидели у себя дома на лавке.

Я бы, наверное, предпочёл умереть.

Нет, правда. Я бы лучше ещё раз поплыл в круглой лодке. Хотя нет, это я, пожалуй, уже хватил лишнего. Но канатные дороги мне всё равно не понравились. Они были слишком высоко, слишком открыто и слишком далеко от камня под ногами.

А вот смотреть на них было красиво.

Вообще, Фейтхолл весь был красив той особенной красотой, которую дварфы любят больше прочих. Не кривой и живой, как любят люди. Не «естественной». Никакой жалкой, ленивой естественности.

Нет. Здесь всюду чувствовалась воля, направленная против природы. Мягкий камень стен был выправлен, срезан, приведён к порядку. Повсюду шли прямые уступы, террасы, лестницы, арки, ровные стены, прямоугольные проёмы. Даже там, где скала оставалась природной, дварфы, казалось, оскорблённо старались поскорее исправить её неправильность.

И почти вся эта великая пещера была занята работой.

Нижние ровные пространства и выровненные площадки тонули в полях толстошлемников. Издали они казались мягкими серо-зелёными матами, но присмотревшись, можно было различить аккуратные ряды, оросительные канавы, ограждения, мостки и людей между ними. Дальше поднимались рощи грибнины — целые заросли тяжёлых мясистых стволов и пластов, местами похожие на лес, если бы лес придумал тот же тип, который придумал Чужого. В стенах были вырублены террасы, и на этих уступах, как овцы у людей, паслись камнежоры. Сотни. Может, тысячи. Я сперва не поверил, что их может быть так много в одном месте. Одни копошились у кормовых лотков, другие грызли камень, третьих перегоняли с одного уступа на другой пастухи и собаки.

Всё это кормило Фейтхолл. И, похоже, не только его. Становилось понятно, почему о Фейтхолле говорят с тем же выражением лица, с каким люди, наверное, говорили бы о столе, на котором никогда не кончается еда. Тут не просто было много еды. Тут еда стала частью архитектуры. Частью порядка. Частью власти.

А ещё здесь работала вода. На одном из боковых уступов я увидел нечто, сперва показавшееся мне странным каскадом построек. А потом понял: мельницы. Целый их ряд. Одна под другой, уступами. Вода по желобам и сбросам шла сверху вниз, крутя колёса, и каждое колесо уже работало на что-то своё. Где-то били тяжёлые молоты. Где-то вращались жернова. Где-то двигались длинные рычаги. Где-то качались меха. Где-то, похоже, дробили минеральную подкормку для камнежоров. Где-то мололи толстошлемники в муку. Где-то пилили мягкий камень или грибнину. Отсюда даже не всё было видно, но самое главное было ясно: река у Фейтхолла не просто текла. Она служила дварфам.

Я стоял и смотрел на всё это с чувством, которое было мне не слишком приятно признавать, как хеймару Медного Горна. С восхищением. Нет, я и раньше знал, что Фейтхолл велик. Любой дварф знает это с детства. Но одно дело знать. И совсем другое — увидеть самому. Увидеть, что где-то под каменным небом, в подземной тьме, дварфы не просто выжили. Не просто отбились. А устроились так основательно, словно собирались... Собирались быть счастливыми?

Справа, за дальними отрогами, громоздилась Чёрная Скала. Её было видно сразу. Даже если не знать названия. Огромная, глухая, почти матовая масса породы, такой тёмной, что на её фоне обычный камень казался светлым. Она ограничивала Фейтхолл с одной стороны, как поставленный богами заслон. Эту породу не любили проходчики. Слишком твёрдая. Слишком упрямая. Слишком мало в ней жил и слабостей. Но за века дварфы всё-таки нашли трещины, слабые места, старые разломы, вцепились в них кирками, зубилами, терпением и злобой — и пробили узкий ход. К Раудмаль-хейму. И теперь, как я знал, по этому проходу тянулась торговля. Медленная, трудная, но очень выгодная.

Дварфы вообще не любят признавать, что в мире существует что-то важное за пределами их привычного радиуса жизни. Но если уж пробили путь сквозь такую скалу, значит выгода там была нешуточная. Я поймал себя на том, что стою, задрав голову и чуть приоткрыв рот. Торв хмыкнул рядом.

— Ну что, — сказал он, — похоже, тут можно жить.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что, если говорить честно, в этот момент мне показалось, что всё, что я прежде называл большой жизнью, было просто хорошо устроенной норой. Каждый дварф называет свою родную цитадель хейм. Но в разговоре с другими опускают это из скромности. Но вот сейчас я увидел, почему когда говорят Фейнхолл, так часто добавляют — хейм.