Чтение онлайн

Лео попытался взять себя в руки, но это ни к чему не привело. Сквозь всхлипывания он с трудом произнес:

— Я-я… н-н-не… не могу. Папочка, я н-не могу.

И как раз в этот момент с заказанной едой к ним подошла официантка.

— Может быть, мне?.. Может быть, вы?.. Он… — проговорила она и остановилась с тарелками в нерешительности в трех шагах от столика. Ее лицо расплылось в жалостливой улыбке. — Ах, бедняжечка, — проворковала она таким голосом, как будто обращалась к птичке. — Может, ему нужно что-то особенное?

«Крепкий спинной хребет ему нужен, хотя вряд ли это есть в вашем меню», — подумал

Лаксфорд, а вслух сказал:

— Все в порядке. Лео, твой завтрак подан. Ну-ка, сядь прямо.

Лео поднял голову. Его лицо покрылось красными пятнами. Из носа капало. Он с трудом сдерживал всхлипывания. Лаксфорд извлек из кармана свой носовой платок и протянул ему.

— Вытри слезы и начинай есть.

— Может быть, ему понравится конфетка? — спросила официантка. — Хочешь конфетку, лапочка? — и опять Лаксфорду, понизив голос: — Что за прелестное личико! Ну, прямо, как ангелочек на картинке.

— Благодарю. У него есть все, что ему нужно в данный момент.

А после данного момента? Лаксфорд не знал. Он взял в руки вилку и нож и отрезал кусочек телятины. Лео тем временем безутешно рисовал соусом коричневые закорючки на горке чипсов. Потом поставил на место бутылку и посмотрел на тарелку — губы его дергались, он никак не мог успокоиться.

Лаксфорд принялся за телятину, которая, к его удивлению, оказалась сочной и необыкновенно вкусной.

— Лео, ешь свой завтрак.

— Я не хочу есть. У меня рот ничего не чувствует.

— Лео, я сказал, ешь.

Лео, шмыгнув носом, поддел на вилку один-единственный ломтик картошки, откусил от него едва заметный кусочек и стал жевать. Лаксфорд продолжал наблюдать за сыном.

Лео откусил еще один крошечный кусочек чипса, потом еще такой же. Он всегда умел мастерски продемонстрировать неповиновение через подчеркнутую покорность. Лаксфорд знал, что сумеет заставить его есть как положено, но ему не хотелось устраивать второй раунд публичных слез.

— Лео, — сказал он.

— Я ем.

Лео взял половинку сэндвича и повернул ее так, что часть творога и ломтик ананаса выскользнули из двух кусочков хлеба на скатерть.

— Гадость, — выпалил он.

— Ты ведешь себя, как… — Лаксфорд попытался найти подходящее слово, когда почти услышал рассудительный голос жены: «Он ведет себя как ребенок, потому что он и есть ребенок, Дэнис. Почему ты ждешь от него, что он будет таким, каким в свои восемь лет он быть не может? У него по отношению к тебе нет необоснованных ожиданий».

Лео сгреб рукой творог с ананасом и плюхнул их на тарелку с чипсами. Опять взял пузырек с коричневым соусом, полил из него на все это безобразие, потом перемешал указательным пальцем. Он старался вывести отца из себя, и Лаксфорд понимал это. Ему не нужно было читать одну из книг Фионы по психологии, чтобы это понять. И он не собирался позволить вывести себя из терпения.

— Я знаю, тебе страшно туда ехать, — проговорил он. И, увидев, что губы сына опять начали подергиваться, поспешно добавил: — Это нормально, Лео. Но Беверсток не так уж далеко. Ты будешь жить всего в восьмидесяти милях от дома.

Но по лицу мальчика он видел, что «всего восемьдесят миль» превратились для него в расстояние от земли до Марса, и мама его окажется на одной планете, а он — на другой. Лаксфорд понимал — чтобы он ни сказал, это не изменит

тот факт, что, когда Лео поедет в Беверсток, Фиона не отправится с ним. Поэтому в заключение он сказал:

— Ты должен научится доверять мне, сын. Некоторые события происходят к лучшему. И, поверь мне, это — одно из них. А теперь — ешь свой завтрак.

Он переключил все свое внимание на собственный завтрак, тем самым давая понять, что разговор окончен. Но прошел он совсем не так, как бы ему хотелось, и каждая слезинка, скатившаяся по щеке Лео, говорила ему, что он в конец испортил эту встречу. Фиона еще напомнит ему об этом сегодня вечером.

Он вздохнул. Плечи его болели — это было физическим воплощением всей той тяжести, которую он нес на себе сейчас. Слишком многое тяготило его. Он не может одновременно разбираться с Лео, с Фионой, с внештатными шашнями Синклера Ларсни, с Ив, с сюрпризами, которых можно ожидать от Родни Аронсона, с анонимными письмами, с угрозами по телефону и, самое главное, с тем, что случилось с Шарлоттой.

Он пытался выбросить мысли о девочке из головы, и почти все утро ему это удавалось. Он убеждал себя, что в случае, если с ней что-то произойдет, грех за бездеятельность падет на голову Ивелин. Для него не было места в жизни дочери — по желанию ее матери — и сейчас, что бы он ни сделал, он так и останется для нее чужим. Он не ответственен за происшедшее с ребенком. И все же, по одной, но крайне важной причине, он несет всю ответственность за Шарлотту и понимает это.

Вчера ночью он сидел за своим рабочим столом, не сводя глаз с телефона, и повторял:

— Ну же, Ивелин, позвони мне. Позвони, — до тех пор, пока можно было не передавать газету в набор. Статья была написана, с именами, датами, указаниями мест действия. Единственное, чего не доставало — это ее звонка. Статья пошла бы на первой странице, как того требовал похититель, Шарлотта была бы освобождена и вернулась к ней домой. Но звонка так и не последовало. А газета вышла со статьей о «мальчике-на-час» на первой странице. И теперь Лаксфорд ждал, что случится что-то страшное.

Вчера днем он старался внушить себе, что похититель, скорее всего, отнесет этот сюжет в другую газету — логично предположить, что в «Глоуб». Но именно тогда, когда ему почти удалось убедить себя, что похитителю нужна была огласка фактов, неважно, в каком средстве информации, раздался этот телефонный звонок и голос на другом конце провода произнес опять:

— Если не напечатаешь статью, я ее убью. — И он не знал, какая часть фразы была наиболее важной для похитителя — угроза убить ребенка, необходимость опубликования истории или требование напечатать ее именно в газете Лаксфорда.

Теперь, не напечатав эту историю, он старается оправдаться ложной версией о своей непричастности.

То, что Ивелин делает то же самое, ничуть не уменьшало его тревоги. Она совершенно четко заявила ему в «Хэрродсе», что, по ее убеждению, за исчезновением Шарлотты стоит он сам, и исходя из этого она не попадется на удочку его обмана, уверенная в том, что он никогда не поднимет руку на собственного ребенка.

Сейчас, считал он, может быть только один выход. Нужно убедить Ивелин в ее ошибке. Нужно заставить ее изменить весь ход ее рассуждений, заставить ее понять, что он не такой, каким она его считает.