В пасти льда
Шрифт:
– Значит так, мясо. Вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете. Это вам понятно?
Мы с Фарри торопливо закивали головами.
– Хорошо. Мне только истерик Старика не хватало, и так уже дошли до ручки. Мертвец?
– Да, капитан?
– Где, говоришь, резаки наши?
– На третьей палубе, - флегматично произнес первый помощник.
– У Шестерни.
Гром поморщился:
– Оледенительно. Возьми кого-нибудь из морячков, обыщи склад. Не верю, что на этом гребанном корабле не найдется ни одного резака.
– А топливо?
– У нас на верхней палубе лайар, Мертвец.
Аргаст тяжело встал, вновь громко перевел дыхание.
– Сейчас все наладим. Да, Мертвец? Наладим же.
Тот без капли эмоций на лице кивнул своем капитану.
– Не можем не наладить. Вон, бьется сердечко "Звездочки". А раз оно бьется, то и мы, мать его, должны жить. Ясно, гребанное вы мясо? Они без нас - покойники, править ледоходом нужно из рубки. Мы без этих гребанных бунтовщиков - тоже трупы. С них станется поломать машины, если что. Так что договоримся. Договоримся, ведь?
Дувал попытался бодро улыбнуться.
– Да, капитан.
– Вот и хорошо.
После разговора с капитаном мы вернулись в кухню пропахшую потом, сыростью и чадом сгораемых в печи дров. Я сразу заметил случившиеся перемены. Абордажники сдвинули свои топчаны так близко друг к другу, что лежак превратился в одну большую кровать, устеленную десятками шкур. У самой стены, полулежал Старик, окруженный верными штурмовиками. Волк, Сиплый, трое безымянных для меня бойцов... И Рэмси, усиленно делающий вид, что знать не знает никого из нас.
Палубные матросы сплотились в уголке напротив, у мастера Айза. Кок, надо сказать, подтащил свой лежак вплотную к громоздкой, тяжелой плите и спал, прижавшись спиной к еще теплой стенке. Кухню сотрясал его громогласный храп. Мастеру Айзу снилось что-то теплое, хорошее, и пузан причмокивал и улыбался.
– О, юнги!
– обрадовался Три Гвоздя, когда мы подсели к остаткам палубной команды, прижавшись плечами друг к другу, чтобы не потерять крохи тепла.
– Где вас носило?
– Да в лазарете были, - быстро соврал Фарри. Мы устроились поудобнее.
– А... Кван... Как он там?
– Совсем плохо, - вздохнул мой друг.
Он лжец, Эд. Твой друг - прирожденный лжец.
– Это бурая лихорадка, - почти прошептал Шон. Его глаза безумно поблескивали огоньками лампадок. Только сейчас я отметил, как же исхудал наш нервный моряк.
– Бурая лихорадка. От нее пустели целые деревни у Черных Провалов. Теперь она здесь! Почему она здесь?! Капитан заболел, док заболел. И я чувствую пожар в груди. Вот тут!
Пират ткнул себя в область сердца.
– Жжется! Очень жжется, братцы. Слягу я, как и они. И все мы сдохнем.
– Завали пасть, - оборвал его Сабля.
Шон никак не отреагировал на слова моряка.
– Я чувствую, как что-то сжирает меня изнутри. Как что-то уже проникло в меня! В любой момент оно пробудится!
Сабля сорвался с места так быстро и так ловко, что никто не успел отреагировать. Альбинос в движении выхватил нож, и прижал его к горлу Шона.
– Замерзни, тварь!
–
Сядь!– твердым голосом приказал Половой. Он сидел тут же, сгорбившись, привалившись плечом к спящему Скотти.
Сабля зло посмотрел на старшего матроса, встретил его внимательный взгляд, скривился и медленно, нарочито медленно, отпустил Шона. Тот, словно ничего не стряслось, промолвил:
– Я уже гнию изнутри.
– Сядь!
– Половой рявкнул на вздрогнувшего Саблю. С ворчанием пошевелился Скотти.
Со стороны штурмовиков послышался нехороший смешок, и я понял, что абордажники смеются именно над нами. Недобро, с презрением, со снисхождением. Старик сидел на груде вонючих шкур, привалившись к стене и согнув колени и крутил в руках кинжал. Взгляд широкоплечего воина задумчиво блуждал по лицам палубных моряков.
Он что-то задумал Эд.
Штурмовики перешептывались, поглядывали в ту же сторону, и мне подумалось, что точно также, смотрят на одинокого путника опытные ледяные волки. Вроде бы и добыча легкая посреди Пустыни нашлась, но тем временем - кто знает, какое оружие припрятано у странника.
– Где Грэг?
– спросил я.
– Крюкомет забрал его в рубку. Он же последний штурман на корабле, после смерти Яки. Так что нескоро мы увидим старину Грэга. Ты же слышал, что случилось, да? Тебе уже рассказали?
– Ты о чем?
– с наивным видом поинтересовался Фарри.
– Шестерня! Я был рядом, когда капитан переругивался с ним. Шестерня сказал, что Дувал ему больше не хозяин, что Дувал угробил много хороших ребят, и он не позволит ему угробить еще и инструментариев. Что они расходятся в ближайшем порту. Прелюбопытно, не правда ли? Интересно, кому наш уродливый боцман решил оставить корабль? Себе, или все-таки Дувалу?
– Ого!
– довольно натурально изумился Фарри.
– Да. Все, вроде бы логично, да?
– улыбнулся Три Гвоздя. Сабля закатил глаза и прошептал ругательство. Шон вздрогнул и закрыл уши.
– Ну... наверное...
– Вы не спешите так реагировать, братцы. Я тут свел парочку льдинок к одной - и вижу, что узор одинаковый, - заметил их реакцию Три Гвоздя. Перевел взгляд на меня:
– У меня к тебе два вопроса, мудрый юнга.
Я похолодел. Что случилось? Почему именно ко мне?!
Бывший дознаватель продолжил:
– Вопрос первый - почему молчит шаман? Это же жутко странно. В последнее время он любил поболтать, хе-хе. Вопрос второй - чем Шестерня собирается кормить инструментариев? Я еще вчера отметил, что за похлебкой Айза никто снизу не пришел. Я думал - ночью сходят. Мало ли, дел у них много. И действительно, ночью поднимался сюда и шаман, и Шестерня. Но на кухню даже не заходили. Ушли в лазарет.
– Я не понимаю твоих вопросов.
– Они очень простые.
– Я не знаю, - с раздражением отметил я.
– Шамана могли убить во время бунта.
– Он точно заодно с Шестерней. Но не в этом суть. Я отвечу на оба вопроса одной догадкой, юнга!
Три Гвоздя стал меня раздражать. Он упивался непонятным восторгом. Неуместным. В брюхе "Звездочки" и так стало совсем неуютно.
– Но это только версия. Всего лишь версия. Что если наш добрый Балиар что-то накопал в том старом корабле, помнишь? Ну, со статуей.