В деревне
Шрифт:
— Какие у тебя усики! — Она протянула пальцы к моему лицу. — Как пух!
Бездонное огромное небо разверзлось надо мной, и я перестал что-либо понимать. Сунул куда-то за спину, в ясли, все, что держал в руках: хлеб, колбасу, бутылку, — и с трудом выдавил:
— Корове б постелили. Послед…
— Господи помилуй, а ведь верно!
Я пошел за соломой к гумну, а она, идя сзади, освещала мне дорогу.
— Не надо светить, — сказал я, выходя из хлева.
— Надо, — возразила она и подняла лампу к лицу, так что я ясно, совсем близко, увидел ее пухлые губы — когда-то, сейчас я не мог вспомнить когда, я их уже видел такими — и вдруг испугался, как бы она в самом деле не потушила лампу, но она лишь привернула фитиль.
— Пусть капельку светит!
Так
Я сделал несколько шагов по сеновалу — кругом стояла кромешная тьма, — нащупал солому, мягкую овсяную солому, которую искал, и начал разглаживать ее.
— Ох! — негромко воскликнула она с досадой и нетерпеливо позвала: — Южек! Да куда же ты подевался?
— Здесь я. — У меня перехватило дыхание, не было сил сдвинуться с места.
— Иди поближе! Страшно! — шепнула она, и мне показалось, будто она улыбается.
Я повернулся и сделал каких-нибудь полшага назад, опустив руки — они плетьми повисли вдоль тела — или сунув их в карманы, теперь не помню, и тут почувствовал прикосновение ее пальцев, которые искали меня, они кинулись ощупывать мою грудь, полезли под мышки; и вдруг обе руки обхватили меня, жар ее груди передался мне, она прильнула ко мне всем своим телом, и я вновь ощутил запах водки, который теперь уже мне не мешал. Женщина — я чувствовал ее теперь целиком — слабо крикнула, но страха не было у нее в голосе, он звучал радостно, и повисла на мне. Мы покачнулись — ноги наши запутались — и повалились на сено.
— Ох! — опять вскрикнула она, и я невольно прикрыл рукой ее рот.
Губы ее были приоткрыты, зубы коснулись моих пальцев и вонзились в них. Мне стало нестерпимо больно, я испугался, а она, положив голову мне на грудь, задыхалась от смеха. Ей-богу, я в самом деле не знал, что делать.
— Ты сбесилась! — пробормотал я.
Внезапно ее смех оборвался, и она села. Мы сидели рядом некоторое время, и она что-то делала со своей одеждой. Потом успокоилась. Словно отрезвела и пришла в себя.
У меня было достаточно времени обо всем подумать. Я чувствовал близость ее тела, различал ее тяжелое дыхание и движения ее рук, разравнивавших рядом со мной солому. Потом наступила тишина и слышалось только, как коровы жевали внизу. Больше не раздавалось ни единого звука. Казалось, уснула сама ночь.
Я вслушивался в ночные звуки, но ничего не мог услышать и уже отдавал себе отчет в том, что произойдет.
— Они спят? — спросил я.
— Девчонки? Давно уж… — Она хотела что-то добавить, но остановилась, опять засмеялась и закончила: — Вместе со старым.
Так она сказала и, по всей вероятности, больше о муже не вспоминала. Глухо засмеявшись, она кинулась на меня и стала щекотать мне грудь, живот, ноги. Солома колола мне кожу, а я вспомнил воскресенье и ее тело, которое встречали мои руки, — и позволил ей делать с собой все что угодно… Она торопилась, спешила, словно слишком долго ждала и больше не имела сил ждать… Если б только она смеялась потише! И лампа, зачем она оставила ее внизу?
Не помню всего, но вот так это произошло, вот так началось. Вспоминаю лишь ее жаркие, обжигающие слова: «Ты думаешь, я не видела, как ты пожирал меня своим взглядом, когда я расчесывалась? Ох ты, бычок!» Помню ее судорожный смех и кофту, которую она сама расстегнула, и как положила мою руку к себе на грудь… и как вздрогнула эта рука, коснувшись ее тела. Я почти потерял сознание… А ведь нет же, нет! Я понимал, что я делаю, что делаем мы… Не помню уже всего. Кажется, я увидел в дверях белую, в рубахе и подштанниках, фигуру, когда мы возвращались обратно: Топлечка с лампой в руках, горевшей теперь во всю мочь, а я с охапкой соломы. Может, у меня отнялись тогда ноги в сарае. Или от страха мне привиделся Топлек? Или после случившегося
тогда в памяти моей ожили иные события? Кое-что, однако, память моя сохранила. Мычание… и… краюхи хлеба больше не было в яслях, ее сжевал теленок; бутылка опрокинулась, и все вокруг воняло водкой……Казалось, той ночью Хедл рассказал мне все. Он повернулся на своем тюфяке спиной ко мне и умолк.
V
— Да, так оно и случилось, охмурила меня баба вконец, да так быстро, что происшедшее тогда ночью на сеновале я осознал лишь позже, когда все это уже несколько недель спустя жутко осложнилось.
Не помню, как я в ту ночь добрался домой; я думал о женщине, о том, как она повалила меня на сено; я был потрясен всем, что произошло со мной впервые в жизни, произошло так стремительно, неожиданно, оказавшись вдруг столь сладким и желанным. «Ох, да что ж это такое! Так вот они каковы, эти женщины!» — твердил я себе, и она стояла у меня перед глазами, и я чувствовал себя бесконечно счастливым.
Я уснул сразу, а может быть, даже утром — откуда мне было знать, а раскрыл глаза, когда солнце стояло высоко; собственно, оно-то и разбудило меня, лучи его падали на лицо через раскрытый люк. Я лежал у самого края сеновала, одно неверное движение, перевернись я во сне, и полетел бы вверх тормашками; дрожь прошла по телу, но с места я не сдвинулся; только приподнялся на локте, устраиваясь поудобнее, чтоб солнце не светило в глаза. В голове гудело, будто вовсе не было сна; так я и подумал к первое мгновение, но, взглянув на солнце, остановившееся в небе над ореховым деревом у ключа, сообразил, что поспал я немало.
Я прислушался: в хлеву было тихо, только вдруг с силой хлопнула дверка погреба и кто-то направился к дому; шаги были медленные, как бы неуверенные, должно быть это Штрафела. Мне стало не по себе, как бы он не открыл меня, хотя опасаться было нечего, я был у себя дома, однако я быстро отполз от края, поглубже; но выглядело это так, будто я испугался Штрафелы, этого бродяги; будто я стал бояться всех вообще, даже женщин. Почему никто меня не разбудил?
И в тот же миг, когда страхи и опасения рассеялись, во всей силе и остроте встали ощущения минувшей ночи, так что я невольно взглянул на ладонь своей руки, той самой руки, которую женщина положила к себе на грудь, и даже сейчас, спустя много часов, я со всей ясностью снова ощутил это прикосновение к ее телу. Вздрогнув, я стряхнул приставшую к коже труху, застрявшую между пальцами, и опять посмотрел на ладонь. «Ласкай ее крепче! Ласкай… — повторял я слова Топлечки, тем же голосом и с той же страстью, как их произнесла она. — Видела я, как ты пожирал меня глазами. Расчесывалась, а все видела! Каков бычок, а! Теперь ты мой… теперь ты мой будешь! Мой, мой, мой…» Уже не только ладонями, теперь я чувствовал ее всем телом, охваченным внезапным, стремительно разгоревшимся пламенем.
Конечно, меня беспокоили думы о больном Топлеке и о том, как ловко она все подстроила. А то, что она была много старше меня — собственно говоря, даже стара, в матери мне годилась! — в то утро меня не тревожило. Меня переполняло чувство радостной удовлетворенности, гордости от сознания, что и мне довелось быть наедине с женщиной, хотя на самом-то деле все происшедшее приводило меня в ужас; но и ужас этот был сладким — ведь он столько сулил. Об одном не хотелось думать вовсе, о том, как я покажусь ей теперь на глаза, как встречусь со стариком или с девушками, да, и с Туникой. А белые черешни словно исчезли из памяти, испарились.
Испарились, как испаряется роса под лучами утреннего солнца, и я сам не понимал, как это случилось!
Снаружи опять раздались осторожные шаги, потом стихли.
— Ольга, гони скотину, в поле поедем! — крикнул Штрафела, и голос его прозвучал глухо, словно он задыхался.
Он пошел вдоль хлева, пытаясь заглянуть поглубже, и время от времени останавливался. «Меня ищет!» — мелькнула мысль. Потом он что-то пробурчал, исчез в тележном сарае, и оттуда послышалось громыханье, сопровождаемое непрерывной его руганью. Мне стало не по себе — вдруг он полезет наверх.