Укушенная
Шрифт:
Что я буду делать, если Эви решит продолжить? Что я буду делать, если угрозы перерастут в нападения? Ответ звучит так же ясно, как последний крик.
Ничего. Прямо сейчас я ничего не могу сделать.
Я обхватываю голову руками и чувствую, как Селеста, словно призрак, стоит у меня за спиной, и её призрачный голос шепчет:
— Если ты умрёшь здесь, я умру тоже.
У меня болит грудь. Глаза горят. Я скучаю по ней. Я скучаю по ней, но не могу отомстить за неё таким образом. Какой-то жалкий, вышедший из-под контроля кошмар.
Что, чёрт возьми, мне теперь делать?
Тихий стук в дверь привлекает моё внимание, и я
— У-Уна? Входи.
— К сожалению, нет. — Синклер приоткрывает мою дверь — совсем чуть-чуть. Достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь и тихо закрыть её за собой. — Хотя я буду более чем счастлив искупать и одеть тебя, если ты этого захочешь.
Я пристально смотрю на него, крепко скрестив руки на груди под тонкой сорочкой, а он улыбается. Однако это не его обычная ухмылка. Она добрее. На его сверхъестественно красивом лице слегка изгибаются губы. Ложь.
— Ты выглядишь бодрее, — выдавливаю я из себя, голос слегка дрожит от страха. Он слышал крики? Ему не всё равно? — Для того, кому нравится притворяться, что меня не существует за стенами моей собственной комнаты.
— Не будь такой мелодраматичной. — Син распутывает тонкую корону из своих светлых волос и бросает её в тёмный угол моего нового чёрного туалетного столика. Золотое плетение звенит о крашеное дерево, но тут же забывается, когда он проводит рукой по своим только что распущенным волосам. — Я помахал тебе по крайней мере один раз.
— Конечно. После того, как Эви предложила вылить мне на голову чашку кипящего чая, если я приду на ужин.
— Вы с Эви не нравитесь друг другу. Кто я такой, чтобы вмешиваться?
Я качаю головой и отворачиваюсь от него; ничего другого я и не ожидала. Син и Эви, наверное, знают друг друга всю свою жизнь, и я… Я для них никто. Я всего лишь Укушенный оборотень, попавший в их мир.
— Чего вы хотите, Принц Синклер?
Его бордовые глаза прищуриваются, с каждой секундой становясь всё краснее в моей нежно-фиолетовой комнате. От стены до стены свисают тонкие занавески, а над моей пушистой кроватью водопадом вьётся глициния. Из трещин в крыше пробиваются фиолетовые розы, а рядом с готическим шкафом висит телевизор в чёрной раме, который воспроизводит успокаивающий саундтрек из белого шума. Пока нет ни одного канала. Уна сказала, что должна попытаться это исправить.
Син окидывает взглядом новейший декор, прежде чем опуститься в роскошное чёрное кресло и перекинуть ноги через край. Если бы не его непринуждённая поза, он мог бы сойти за портрет ангела эпохи Возрождения: позолоченные мускулы и атласные волосы, но эти глаза… Они выдают его силу за то, что она есть на самом деле — смертельную.
— Использование моего титула не имеет того негативного эффекта, на который ты надеешься, дорогая. Мне нравится, когда меня называют принцем.
Я фыркаю.
— Конечно, ты… — говорю я, но волна жара в моей груди заглушает остальные слова оскорбления. Знакомое тепло разливается у меня между рёбрами и пробирает до кончиков пальцев ног. Ложь.
Он лжёт.
Я смотрю на Сина. Он смотрит на меня в ответ. Наклоном головы и прямой угрозой в потемневших глазах заставляет меня говорить правду. И, может быть, я глупа — может быть, я действительно заслуживаю смерти, не имея ни единого шанса поставить убийцу Селесты на колени, — потому что я не молчу. Я говорю:
— Разве всё горе не во мне;
у меня такая привилегия, и то, что это немного банально разрушает мою жизнь, разве не маленькое клише?Я жду вспышки жестокости, которую проявляют все остальные в этом проклятом замке. Мельком замечаю волка под парнем. Но Син только вздыхает и глубже вжимается в кресло.
— Разве всё горе не во мне; мне так грустно, что я лучше буду чахнуть в своей комнате, как жертва, чем с кем-то разговаривать или куда-то идти, — разве не маленькое клише?
Я с трудом сглатываю, но не могу проглотить гнев, который душит меня до глубины души. Что-то дикое и варварское скребет меня до костей, и я ненавижу это. Я хочу, чтобы это прекратилось.
— Я не строю из себя жертву, — удаётся мне произнести спокойно. Я почти спокойна. — Моя лучшая подруга умерла. И вы… ты бросил меня на произвол судьбы. — Мой отец тоже бросил меня. Все бросают меня.
Син наблюдает за мной сквозь полуприкрытые веки и длинные ресницы. Как будто он сидит в VIP-кабинке эксклюзивного клуба, а не перед оборотнем, готовым вырваться из собственной плоти.
— Ты думаешь, твоя подруга — единственная, кто погиб от рук волков?
Что бы я ни ожидала от него услышать, это было не так.
— Я… нет. Конечно, нет.
— Ты думаешь, что наш вид не подвержен опасностям, связанным с нашими собственными превращениями?
Я свирепо смотрю на него, жалея, что не могу заткнуть ему рот.
— Ты представляешь меньшую опасность для своего двора, чем для людей.
— Мы представляем опасность для всех, — говорит Син. — Месяц назад, во время визита герцога и герцогини мексиканских земель, королева Сибилла и её нынешний первый генерал лорд Аллард решили, что знать скрывает от короны слишком много активов и средств. С ними быстро расправились в этих самых стенах. Герцогине Анхель Мартинес и её мужу, герцогу Сантьяго, вырвали языки, оторвали руки и содрали кожу с костей. Графинь и баронесс, проживавших на их территории, заставили наблюдать за происходящим. — Его взгляд опускается в пол. — Как и меня.
К горлу подкатывает кислота. Но я отказываюсь чувствовать тошноту здесь, перед ним. Отказываюсь проявлять ещё какие-либо признаки слабости.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что, — его взгляд возвращается к моему, — если ты собираешься участвовать в игре, ты должна, по крайней мере, знать правила.
— И каковы же эти правила?
— Не забывай, что твоя жизнь сейчас проходит в волчьем логове, и здесь выживают только сильнейшие. Не позволяй никому раздражать тебя до такой степени, чтобы сломаться. Не отступай от традиций. Выполняй приказы и никогда не позволяй им увидеть, что твоя преданность поколеблена. — Он понижает голос, теряя остатки юмора. — Я не могу защитить тебя, Ванесса, как бы мне этого ни хотелось. Я всегда буду предан трону.
«Сейчас он ниже своей матери», внезапно думаю я. «Однажды, с Эви».
Мне следовало бы зациклиться на этом, на мыслях о его будущей жене и дворе, которым они будут править вместе. Но сначала моё внимание привлекает другое слово — защитить.
«Я не могу защитить тебя». Я внимательно изучаю его, от чётких линий его льняных брюк до накрахмаленного воротничка его намеренно не заправленной рубашки. Это признание того, что ему не всё равно. Даже если он ничего не может с этим поделать. Признание того, что… возможно, он другой. «Я всегда буду предан трону».