Убить Троцкого
Шрифт:
«Так вот она, причина такой откровенной вражды! – только теперь понял Михаил. – Классический любовный треугольник, в основе лежит элементарная ревность».
– Спасибо, учту. – Михаил, холодно поклонившись, распрощался с присутствующими и направился к ожидавшим его друзьям.
Домой они уже ехали на поблескивающем хромированными частями в свете луны автомобиле, пугая зазевавшихся поздних прохожих звуками рожка.
На фоне медленно увядавших осенних красок, расцветивших богатую природу Приморья всем солнечным спектром, бурный роман, происходящий между Ольгой и Михаилом, по-новому осветил его жизнь. Цветы, шампанское, прогулки на яхте, жаркие поцелуи… Казалось, Михаил приник губами к источнику любви, и физическая жажда близости с этой женщиной – небожительницей, в длинном вечернем платье с оголенной
Ни скоро наступившая рыдающая, слякотно-дождливая, короткая поздняя осень, ни пришедшая вслед за ней зима, очень ранняя для этих широт, с метелями и морозами, с пронизывающими до костей ветрами, дующими с моря, ни отвратительные сводки с фронта, предвещающие неизбежный конец теперешнего благополучия, – не могли потушить в душе Муравьева этот пожар весны, этот вечнозеленый праздник, который он носил в своем сердце. Его впервые посетила Любовь.
В доме Григория Владимировича Маркина – отца Ольги – он стал своим человеком, его принимали запросто.
Директор банка, уже давно овдовевший, души не чаял в своей единственной дочери, не обращая внимания на ее довольно капризный нрав, потакая всем ее прихотям, был нейтрален к их отношениям, не одобряя, но и не порицая их связь, следя за ними с видом стороннего наблюдателя. Единственное, что смущало Михаила, – частые встречи в этом доме с Юговичем, чье присутствие сразу же создавало атмосферу враждебности. Их полярность (это он прекрасно понимал) рано или поздно должна была привести к взрыву, хотя на открытое противостояние Югович, уже однажды наказанный Михаилом и собравший о нем сведения, не решался, понимая теперь, что отпор будет сокрушительным, если не смертельным.
Муравьева смущали частые встречи Ольги с этим человеком, хотя все и объяснялось близостью Юговича к ее отцу. Он понимал, что Югович не остановится и будет плести интригу.
За время романа Муравьев несколько отдалился от друзей, манкировал служебными обязанностями, которые частично, чтобы не вызывать нарицаний генерала Розанова, взвалил на свои плечи Блюм.
Редко ночующий дома Евгений, в последнее время дни и ночи проводящий в госпитале в связи с увеличившимся потоком раненых, глядя на все, что происходило с Михаилом, соломонствуя, изрекал со свойственной ему иронией:
– И это пройдет.
После бурных всплесков любви отношения Ольги и Михаила выровнялись. В один из зимних вечеров между ними состоялся разговор, который заставил Михаила более внимательно присмотреться к своей избраннице.
Мирно текущая беседа, плавно затрагивающая то одну тему, то другую, подошла, как всегда в последнее время, к животрепещущей проблеме – политическое положение в Приморье, и к ставшему злободневным для многих вопросу – «Что делать?». Ольга заинтересовалась будущими планами Муравьева и его материальным положением. Вообще-то, матримониальные планы Ольги можно было понять. Любой человек, особенно женщина, собирающаяся вступить в брак, если она не дура, думает о своем будущем. Но Ольга делала это чересчур навязчиво и бесцеремонно, как бы одновременно с этим, якобы незначительным, интересом, ставя вопрос о браке, как о само собой разумеющемся продолжении их отношений.
Михаил, в свои девятнадцать лет не помышлявший об этом, стал осторожен в ответах. Он мимоходом сообщил, что в случае победы Советов – он практически разорен, а небольшое наследство, находящееся во Франции, – разве что позволит ему оплатить учебу в каком-либо западном университете.
– Так что, если мне придется жить в эмиграции, – заключил он под конец, – мне понадобятся еще годы учебы, прежде чем я приобрету хорошую профессию и займу подобающее место.
– Боже! – неожиданно взорвалась Ольга. – Что вы все о себе думаете? Что отец с его щепетильной порядочностью, утверждающий, что хорошие специалисты нужны любой власти, что ты, Михаил. Имеешь непосредственное отношение к армейским поставкам, а сам в последнее время считаешь гроши… Обо мне вы подумали? – Ее прекрасное, точеное лицо покраснело от неожиданного гнева. – Вот
Югович, так тот не теряется, хотя имеет посредственное отношение как к поставкам, так и к банковским счетам. И в отличие от вас ведет себя как мужчина. Он знает, что хочет получить от жизни, и уже получил… – Она неожиданно замолчала, прикрыв узкой мраморной ладонью рот, понимая, что сказала двусмысленность, если только это не было правдой, и, исправляясь, уже более спокойным тоном добавила: – У него уже сейчас солидные счета в европейских банках; и думаю, что они еще увеличатся… По крайней мере его близкие не будут страдать от нищеты на задворках Европы. И я не хочу!.. – опять выкрикнула она последнюю фразу и, залившись бессильными слезами, откинулась на спинку дивана.– Ну что… что ты предлагаешь? – подошел к ней Михаил, положив руку на обнаженное плечо.
Эта неожиданная истерика его обескуражила.
Ольга резко дернула плечом, сбросив его руку, и холодным, хотя и извиняющимся тоном произнесла:
– Ничего не предлагаю. Это дело мужчин.
Уже совершенно успокоившись и утерев слезы, она поцеловала его в щеку мягкими, слегка влажными от этих слез губами.
– Оставь меня. Я сегодня плохо себя чувствую… Извини, не знаю, что на меня накатило…
Уже в шинели Михаил на выходе столкнулся с отцом Ольги. Тот, входя в парадное, о чем-то оживленно беседовал с Юговичем, который, как ему показалось, встретившись с ним взглядом, ехидно улыбнулся.
– Что-то вы, батенька, нас рано покидаете… – вместо приветствия бросил Григорий Владимирович.
Михаил, невразумительно промямлив что-то о делах, небрежно попрощавшись, выскочил на заснеженную, тронутую серыми вечерними сумерками улицу.
Глава 13
Целиком занятый в последние месяцы своей любовной горячкой, как и любой молодой человек на его месте, Муравьев пропустил грозную политическую чехарду, которая творилась в Восточной Сибири, в Амурской области и в Приморье. Вся эта территория напоминала слоеный пирог, только не намазанный кремом, а густо усеянный боевыми соединениями различного национального и политического толка. Японцы, семеновцы, прокоммунистические отряды партизан, чехословацкий корпус, американские войска… Между ними шныряли новоявленные мелкие атаманы, которые, тоже прикрываясь различными политическими лозунгами, грабили всех подряд. Производство остановилось. Железные дороги были практически парализованы. Иногда эшелоны стояли по несколько суток, растянувшись на многие километры, состав к составу. На большинстве узловых станций, в тупиках из этих составов создавались целые городки, на которые интендантское ведомство уже махнуло рукой и которые сами по себе являлись рассадником анархического беспредела. Военные грузы растаскивались. Вечно пьяное колчаковское офицерство, ответственное за сохранность, обменивало их на водку, жратву и другие мало-мальски ценные вещи. А некоторые, наиболее ретивые, обзавелись во время этого отстоя даже новыми «семьями», с которыми проживали в своих теплушках.
Адмирал Колчак терпел поражение за поражением. Звезда верховного правителя закатывалась. Различные политические партии, включая эсеров, кадетов, меньшевиков, социалистов различного толка, – тянули каждый на себя оборванное, все в заплатах и практически истлевшее одеяло власти, не понимая, что фатальный исход предрешен и что стальные легионы красных, спаянные одной идеей и железной дисциплиной, захватывая город за городом, уезд за уездом, часто не встречая сопротивления, неминуемо рано или поздно сбросят их всех в седовато-пенистые воды Тихого океана.
Большевики умели работать без излишнего слюнтяйства и пустой интеллигентской трепотни, изнутри, путем вполне доходчивой пропаганды разлагая даже самые надежные колчаковские полки. Да что там русские части… Даже японцы, казалось, в силу языкового барьера, недоступные этой пропаганде, и те были подвержены коммунистической агитации, в результате чего японскому командованию приходилось расформировывать части, попавшие под влияние большевиков, и под конвоем отправлять своих солдат на родину.
Генерал Гайда, назначенный Колчаком командовать одной из армий, узнав о понесенных частями поражениях, покинул их и уехал во Владивосток. Там, совместно с эсерами, он пустился в авантюру против Колчака. В это же время командование чехословацким корпусом решило, что в Сибири их солдатам больше делать нечего, и отдало приказ своим войскам двигаться на восток.