Убить Троцкого
Шрифт:
Поручик отошел в сторону на шаг, приглашая этим движением последовать за ним.
Михаил демонстративно, соблюдая этикет, неторопливо промокнул губы салфеткой, небрежным жестом бросил ее на стол, извинился перед друзьями и, встав из-за своего стола, поспешил за поручиком.
Доложившись согласно уставу, Михаил широко улыбнулся:
– Дмитрий Иванович, это я – Миша Муравьев. Вы к нам в девятьсот тринадцатом в Петербурге несколько раз к отцу приходили…
Розанов поднялся:
– Боже мой, юнкер Муравьев… – произнес он, узнавая, – шесть лет прошло… Как все изменилось. Всего шесть лет, а вижу перед собой не мальчика, но мужа… Часто вспоминаю лекции вашего батюшки. – Он обернулся к окружающим его военным: – Отец князя преподавал у нас в академии Генерального штаба…
– Отец погиб, –
Генерал Розанов осекся:
– Приношу свои соболезнования…
Заметив любопытствующие взоры сидящих за длинным столом, он заторопился, скомкав беседу:
– Я сейчас занят, но очень прошу посетить мой поезд сегодня в восемь вечера. Я осведомлен о ваших лингвистических талантах… Мне такой человек очень нужен…
Тут же обратившись к адъютанту, генерал приказал:
– Выпишите пропуск штабс-капитану…
– Со мной два моих товарища, – поспешил вставить слово Михаил.
– Добавьте двух сопровождающих, – среагировал на это генерал. – До вечера. – Розанов тепло пожал руку Муравьева.
Отрывисто кивнув головой, Михаил щелкнул каблуками, четко развернулся и направился к своему столику.
– Не ужрались, никому морду не набили… День прожит зря, – шутливо резюмировал происшедшие события Лопатин.
– Не зря, Женечка, не зря, – не поддерживая шутливого тона, ответил Михаил. – Давайте определимся. Во-первых, мы не хотим участвовать в этой бойне, хотя являемся ярыми противниками коммунистического режима и поддерживаем войну против них. Оставим в стороне моральный аспект… – Заметив желание Блюма что-то сказать, он предостерегающе поднял ладонь. – Воевать должны другие. А мы – чистоплюи – не желаем проливать кровь своего народа… Ну ладно: что имеем – то имеем… За границу уезжать без денег вам не имеет смысла, а все ценности – в Москве. Во время этой круговерти перевозить их через страну, пылающую революционным пожаром, просто глупо… У меня деньги за границей есть, но я отсюда не уеду, пока не расправлюсь со своими врагами, если только меня не принудят к этому обстоятельства… Так что под покровительством генерала Розанова мы достигнем желаемого. Не испачкав рук в крови своего народа – опять же – моральный аспект этого поступка я не поднимаю, – мы спокойно дождемся установления порядка в России. Вот вам – и овцы целы, и волки сыты… Да, в конце концов, Евгений – врач. Не его дело – шашкой махать. Он больше пользы принесет в госпитале. А на дипломатической службе тоже кто-то должен работать…
Он еще долго и горячо убеждал друзей, пока Саша Блюм, в общем-то согласный с ним, не подвел черту:
– В целом ты прав. В трусости нас никто не обвинит, даже мы сами… У меня ни одна жилка не дрогнет, если мы вступим в бой с матерыми большевиками. Но проделывать то, что случилось в последнем бою, когда мы избивали лапотных крестьян, на которых они насильно надели военную форму, нет уж – благодарю покорно…
К вечеру отдохнувшие, потратившие массу времени и денег на портных, подгонявших по фигуре новую форму, сверкающие офицеры появились у поезда генерала Розанова. Адъютант, выписывавший им пропуска, уже ожидал их на подножке тамбура.
Обменявшись приветствиями, они вошли в приемную штаб-вагона. Доложив, адъютант пригласил их в кабинет генерала.
Генерал Розанов без околичностей приступил к делу, так как времени было в обрез – через три часа поезд отправлялся на Владивосток, где располагались американское, французское и японское консульства. Дмитрий Иванович сообщил, что в правительстве Колчака он является министром без портфеля и курирует политические, экономические и военные взаимоотношения между своим правительством и военными миссиями так называемых союзников. А по сути – он являлся референтом Колчака, с правом совещательного голоса, подготавливая договора, улаживая конфликтные ситуации, обосновывая необходимость экономической и военной помощи.
Будучи давним знакомым семьи Муравьевых, он был осведомлен о способностях Михаила, о его знаниях японского, китайского, английского, французского и немецкого языков. Именно такой помощник был ему и нужен. К Михаилу навряд ли кто-либо из представителей иностранных консульств мог бы
относиться серьезно – слишком молод. Это открывало перед Михаилом, как будущим помощником Розанова, с его (генерала) точки зрения, огромные перспективы. О том, что он – сын дипломата и матерого разведчика, с пеленок всосал в себя азы этой профессии, навряд ли кто-то мог догадаться. А кроме того, переводчиков не хватало, а тех, кому можно доверять хоть на йоту, не было вообще. Поэтому Михаил был крайне необходим Розанову.Все это, не мудрствуя, он и выложил Муравьеву.
Михаил, давно просчитавший возможность такого предложения, тут же согласился, при условии, что его друзья отправятся вместе с ним. Дмитрий Иванович пообещал устроить Лопатина в госпитале владивостокского гарнизона, а Блюма, который тоже владел несколькими иностранными языками, он также устроил под своим началом.
Имущества у друзей не было, поэтому, не возвращаясь в гостиницу, они сразу отправились в свое купе, указанное адъютантом генерала.
Несмотря на то что поезд генерала Розанова являлся литерным, в связи с неразберихой и бардаком, царившими на железной дороге, до Владивостока они добирались около трех недель.
За это время Муравьев и Блюм полностью вошли в курс своих несложных обязанностей, перезнакомились со всеми попутчиками из дипломатических миссий, отдавая предпочтение бравым американским парням, с которыми за время путешествия успели подружиться и выпить несметное количество бутылок спиртного.
С легкой руки Лопатина – зачинателя всех этих пирушек, среди янки ходил такой анекдот, якобы из дневника американского офицера:
«Вчера пил с русскими офицерами – чуть не умер. Сегодня с ними похмелялся – лучше бы я умер вчера».
Генерал Розанов одобрял такой образ жизни своих сотрудников, справедливо полагая, что подобное внеслужебное общение помогает сближению между службами миссий и в дальнейшем эти дружеские связи могут пригодиться. Тем более что дозы, принимаемые союзниками и бьющие их наповал, были для Лопатина как слону дробина, а его штабные офицеры Блюм и Муравьев оказались в питье довольно умеренны, являясь фоном, на котором процветало пьянство этих одуревших от поездной скуки сюзников. Поэтому, когда поезд прибыл во Владивосток, все вздохнули с явным облегчением.
Генерал Розанов был удовлетворен пользой, которую несомненно принесли его новые молодые сотрудники. Он понимал, что заключенные договора о новых поставках оружия, амуниции, фуража для нужд армии Колчака являлись во многом их заслугой. Поэтому и перепоручил офицеров встречавшему поезд коменданту владивостокского гарнизона. Тот, по ходатайству начальства, выделил им небольшой, но очень уютный особняк, который своим фасадом выходил прямо на набережную бухты Золотой Рог.
Лето было в самом разгаре. Разноплеменной город поражал своей экзотичностью. Итальянцев, французов, англичан, американцев, негров, индусов здесь можно было увидеть везде. В городе целые кварталы были заселены китайцами, японцами, чьи торговые лавки, магазины, рестораны встречались на каждом шагу. С размахом действовали и русские промышленники. Функционировала масса учебных заведений, среди которых выделялись такие, как Высшее коммерческое училище, школа гардемаринов и юнкерское училище.
По вечерам город наполнялся фланирующей, шикарно разодетой публикой. Кафе и рестораны были забиты. В театрах гастролировали различные труппы, вплоть до Миланской оперы.
Дипломатические миссии многих стран открыли в городе свои представительства, спеша оторвать в хаосе, царившем в стране, пользуясь политическим и экономическим положением, кусок лакомого российского пирога, каковым являлась Восточная Сибирь и Дальневосточное Приморье.
Как мухи на мед, сюда слетались авантюристы и мошенники со всех частей света, стремясь сколотить на поставках огромные капиталы. Государственные учреждения сверху донизу были пронизаны коррупцией. Армейские интенданты жирели, как пиявки на теле больного, вагонами перепродавая направо и налево имущество, которое должно было направляться на фронт. Все в предчувствии конца спешили набить карманы и дать деру, не понимая, а скорее – не желая понять, что именно этим они и приближают свой конец.