Треугольник
Шрифт:
А сердце у меня сейчас выскочит. Точно.
Мы прибежали к двери домофона. Я уперся в нее руками и пытался отдышаться и унять дрожь.
— Какая квартира? — спросила Юлька.
— Двести два…
В мозгу барабанной дробью застучало: "Двести два. Двести два. Двести два". Я зажмурился от боли. Юлька набрала номер моей квартиры.
— Как зовут твою маму?
— Марина… Александровна.
— А отчима? — уточнил Пальма.
— Дмитрий Валерьевич…
— Алло? — раздалось в динамике. Это Глеб. Никогда не запомнит, что это не телефон, а домофон, и что "Алло" здесь никак не катит.
— Это
— Глеб, — сказал Пальма. — Открой, пожалуйста. Разговор есть.
Глеб, совершенно не интересуясь, кто и о чем хочет поговорить, открыл дверь. Узнаю моего брата.
— Какой этаж?
— Я по ступенькам, — предупредил я. — Шестой.
Пальма хотел дождаться лифта, но тот никак не приходил, и он побежал вместе с нами. Мы, все пятеро, неслись на шестой этаж.
В дверях стоял отчим. Он очень удивился, увидев такую многочисленную делегацию. Внимательно смотрел на нас.
— Здравствуйте, — сказал он. — Вы к Глебу?
Пальма покачал головой.
— Мы к вам, — сказал он. — Насчет Марта.
— Марта?
Пальма закивал. Из глубины квартиры вышел Глеб. Я растянулся в улыбке.
— Заходите, — растерянно сказал отчим. Мы ввалились в квартиру. Я уперся глазами в свою фотографию. Она висела в соседней комнате, прямо передо мной. Никогда раньше ее там не было.
Последнее время я вижу свои фотографии очень часто. Никогда бы не подумал, что столько фотографий может быть не к добру.
Пожалуй, эта фотография была из всех единственная, где я не улыбался так идиотски. Я вообще не улыбался. У меня было удивительно серьезное лицо. Я вспомнил, это в ателье снимали. Где-то три года назад. Мама заставила меня пойти к фотографу, а я жутко не хотел фотографироваться в новом пиджаке и галстуке. Меня буквально затащили в комнату съемки.
Господи, они похоронили меня. Я умер. Меня не существует.
Разве они поймут сейчас четырех ребят, утверждающих, что я — призрак? Разве им нужна такая правда?
Я потянул Пальму за рукав. Он удивленно обернулся.
— Пальма, не надо, — взмолился я. — Не надо.
— Мм… — Пальма здорово смутился. Он понял меня, понял мое настроение. Но теперь ему нужно было выпутываться из этой глупой ситуации.
— Скажи, что хочешь съездить ко мне на кладбище, — предложил я. — Скажи, что вы — мои одноклассники!
Идея с одноклассниками была так себе. Особенно с Графиком и Наташкой.
Пальма прокашлялся и, страшно заикаясь на каждом слове, пробормотал:
— Это… Мы… Мы из одной школы… В общем… Как же это сказать-то… Блин. Нам… Очень жаль.
Отчим тускло посмотрел на Пальму, пытающегося связать в цепочку совсем не уместные сейчас слова. Дурень, я же сказал про кладбище!
— Да нет, правда очень жаль, — кивнула Юлька. — И вся школа… тоже. Тоже сожалеет. Мы… честно.
Глеб посмотрел сначала на Юльку, потом на Пальму. А потом на меня. А вернее, на то самое место между Пальмой и Юлькой, где сейчас стоял я. Я помахал ему рукой и слабо улыбнулся. А он обернулся на фотографию, а потом вышел из коридора в кухню и шарахнул кулаком по стене. Я не видел ничего этого, но слышал очень хорошо и легко догадался. Я снова потянул
Пальму за рукав. Он посмотрел на меня как-то непонятно. Я не разобрал, злился он или расстроился.— Господи! — взмолился Пальма, когда мы вышли. — Я чуть не умер! Март, я не умею такие слова говорить! Понимаешь, не умею говорить, что мне жаль! Это все как-то глупо! Не может же быть, что мы приходили только сказать, что нам жаль! Черт возьми, ты… Ты бы думал хоть чуть-чуть!
— Я думал, — признался я, чуть не плача. — Я думал! Я не мог тебе дать сказать как есть, понимаешь? Они не поверят. И не надо. Это просто… Бесчеловечно.
— А человечно заставлять меня говорить, что мне очень жаль? Да?
— Ну я же сказал, скажи про кладбище!
— Да? — возмутился мальчик. — А вот знаешь, я туда не горю желанием ехать. В отличие от тебя. Я не могу, я просто не могу туда ехать с твоими родителями! Ты… неужели не понимаешь? Эт еще хуже, чем говорить, что я сожалею! Господи, это самое глупое слово на свете!
— Прости, — сказал я. — Прости, я не сообразил. Ну пойми ты меня, я разволновался и не сообразил. Не злись…
— Да я не злюсь, — остыл Пальма. — Совсем нет. Мне твоих родителей жалко…
Мне тоже.
А где выход?
Где?
— Что теперь делать? — задала Юлька вполне законный вопрос, когда мы подошли к нашему подъезду.
— Я струсил, — продолжил терзаться я.
— И хорошо. А то правда, люди, чего мы… — согласился Пальма. — Мы бы только хуже сделали.
— Так мы не поможем папе? — спросила Наташка. График снова выронил мяч. Я поднял его.
— Я не знаю, как… Я не могу.
Больше всего я сейчас хотел проснуться. Чтобы ничего этого не было. Чтобы ребята не смотрели на меня так, а я не мучался в поисках верного решения. Которого нет. Нет, и я не найду его.
Потому что я не знаю, как помочь. Оказывается, я могу далеко не все.
— А может, денег ему дать? — глупо предложил я. — Он откупится…
— У кого откупится? У твоих родителей, да?
Я всхлипнул.
— Юлька… Ну не знаю я, что делать.
— А может, записку напишешь? Письмо? Мы его в твой почтовый ящик бросим. Это все-таки лучше, чем если об этом скажем мы с Пальмой.
Я задумался. Ну что, что, что мне делать? Может, правда написать привет с того света? Бросить его в ящик. Хорошо, если почту будет забирать Глеб. Он точно прочитает. А если отчим? Вдруг он не станет разбираться до кона и выбросит письмо? А еще хуже, если первая письмо прочитает мама. Вдруг ей нельзя читать такие письма. А мне моя мама дороже шофера, как ни крути, а дороже.
Но что тогда делать?
— Пошли, — сказал я. — Напишем…
Герасимов зашел в лифт и нажал кнопку пятого этажа. Кабинка поехала вверх. Потом двери разъехались, и он вышел. Позвонил в дверь ядовито-зеленого цвета. Он терпеть не мог эту обивку и все время уговаривал брата ее сменить.
— Привет, — сказал он, когда дверь распахнулась. — Чего случилось?
— Заходи. Такая фигня, вообще. Я, кажется, спятил.
— Да? А что такое? Только не говори, что видел привидение, — усмехнулся Герасимов. — Не поверю…