Том 4. Поэмы 1855-1877
Шрифт:
Варшава, 1824 год
Какую ночь я нынче провела! О, дочь моя! что сделала ты с нами? Кому, кому судьбу ты отдала? Какой стране родную предпочла? Приснилось мне: затравленная псами, Занесена ты русскими снегами. Была зима, была глухая ночь, Пылал костер, зажженный дикарями, И у костра с закрытыми глазами Лежала ты, моя родная дочь! Дремучий лес, чернея полукругом, Ревел как зверь… ночь долгая была, Стонала ты, как стонет раб за плугом, И наконец застыла — умерла!.. О, сколько снов… о, сколько мыслей черных! Я знаю, бог карает непокорных, Я верю снам и плачу, как дитя… Позор! позор! мы басня всей Варшавы. Ты, чьей руки М.М. искал, как славы, В кого N.N. влюбился не шутя, Ты увлеклась армейским офицером, Ты увлеклась красивым дикарем! Не спорю, он приличен по манерам, Природный ум я замечала в нем. Но нрав его, привычки, воспитанье… Умеет ли он имя подписать? Прости! Кипит в груди негодованье — Я не могу, я не должна молчать! · · · · · · Твоей красе (сурова там природа) Уж никогда вполне не расцвести; Твоей косы не станет на полгода, Там свой девиз: «любить и бить»… прости. · · · · · · Какая жизнь! Полотна, тальки, куры С несчастных баб; соседи — дикари, А жены их безграмотные дуры… Сегодня пир… псари, псари, псари! Пой, дочь моя! средь самого разгара Твоих рулад, не выдержав удара, Валится раб… Засмейся! всем смешно… · · · · · · · · · · · · В последний раз, как мать тебя целую — Я поощрять беглянку не должна; Решай сама, бери судьбу любую: Вернись в семью, будь родине верна — Или, отцом навеки проклятая И навсегда потерянная мной, Останься там отступницею края И москаля презренною рабой. · · · · · · Очнулся я. Ключи немолчные гремели, И птички ранние на старых липах пели. В руке моей письмо… но нет моей родной! Смятенный, я поник уныло головой. Природа чутким сном была еще объята; Луна глядела в пруд; на стебле роковом Стояли лопухи недвижно над прудом. Так узники глядят из окон каземата · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · Я книги перебрал, которые с собой Родная привезла когда-то издалека Заметки на полях случайные читал: В них жил пытливый ум, вникающий глубоко. И снова плакал я, и думал над письмом, И вновь его прочел внимательно сначала, И кроткая душа, терзаемая в нем, Впервые предо мной в красе своей предстала… И неразлучною осталась ты с тех пор, О мать-страдалица! с своим печальным сыном, Тебя, твоих следов искал повсюду взор, Досуг мой предан был прошедшего картинам. Та бледная рука, ласкавшая меня, Когда у догоравшего огня В младенчестве я сиживал с тобою, Мне в сумерки мерещилась порою, И голос твой мне слышался впотьмах, Исполненный мелодии и ласки, Которым ты мне сказывала сказки О рыцарях, монахах, королях. Потом, когда читал я Данта и Шекспира, Казалось, я встречал знакомые черты: То образы из их живого мира В моем уме напечатлела ты. И стал я понимать, где мысль твоя блуждала, Где ты душой, страдалица, жила, Когда кругом насилье ликовало, И стая псов на псарне завывала, И вьюга в окна била и мела… · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · Незримой лестницей с недавних юных дней Я к детству нисходил, ту жизнь припоминая, Когда еще была ты нянею моей И ангелом-хранителем, родная. В ином краю, не менее несчастном Но менее суровом рождена, На севере угрюмом и ненастном В осьмнадцать лет уж ты была одна. Тот разлюбил, кому судьбу вручила, С кем в чуждый край доверчиво пошла, — Уж он не твой, но ты не разлюбила, Ты разлюбить до гроба не могла… · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · Ты на письмо молчаньем отвечала, Своим путем бесстрашно ты пошла. · · · · · · · · · · · · Гремел рояль, и голос твой печальный Звучал, как вопль души многострадальной, Но ты была ровна и весела: «Несчастна я, терзаемая другом, Но пред тобой, о женщина раба! Перед рабом, согнувшимся над плугом, Моя судьба — завидная судьба! Несчастна ты, о родина! я знаю: Весь край в плену, весь трепетом объят, Но край, где я люблю и умираю, Несчастнее, несчастнее стократ!» Хаос! мечусь в беспамятстве, в бреду! Хаос! едва мерцает ум поэта, Но юности священного обета Не совершив, в могилу не сойду! Поймут иль нет, но будет песня спета. Я опоздал! я медленно и ровно Заветный труд не в силах совершить, Но я дерзну в картине малословной Твою судьбу, родная, совместить. И я смогу!.. Поможет мне искусство, Поможет смерть — я скоро нужен ей!.. Мала слеза — но в ней избыток чувства… Что океан безбрежный перед ней!.. · · · · · · Так двадцать лет подвижничества цепи Влачила ты, пока твой час пробил. И не вотще среди безводной степи Струился ключ — он жаждущих поил. И не вотще любовь твоя сияла: Как в небесах ни много черных туч, Но если ночь сдаваться утру стала, Всё ж наконец проглянет солнца луч! И вспыхнул день! Он твой: ты победила! У ног твоих — детей твоих отец, Семья давно вины твои простила, Лобзает раб терновый твой венец… Но… двадцать лет!.. Как сладко, умирая, Вздохнула ты… как тихо умерла! О, сколько сил явила ты, родная! Каким путем к победе ты пришла!.. Душа твоя — она горит алмазом, Раздробленным на тысячи крупиц В величьи дел, неуловимых глазом. Я понял их — я пал пред ними ниц, Я их пою (даруй мне силы, небо!..). Обречена на скромную борьбу, Ты не могла голодному дать хлеба, Ты не могла свободы дать рабу. Но лишний раз не сжало чувство страха Его души — ты то дала рабам, — Но лишний раз из трепета и праха Он поднял взор бодрее к небесам… Быть может, дар беднее капли в море, Но двадцать лет! Но тысячам сердец, Чей идеал — убавленное горе, Границы зла открыты наконец! Твой властелин — наследственные нравы То покидал, то бурно проявлял, Но если он в безумные забавы В недобрый час детей не посвящал, Но если он разнузданной свободы До роковой черты не доводил, — На страже ты над ним стояла годы, Покуда мрак в душе его царил… И если я легко стряхнул с годами, С души моей тлетворные следы Поправшей всё разумное ногами, Гордившейся невежеством среды, И если я наполнил жизнь борьбою За идеал добра и красоты, И носит песнь, слагаемая мною, Живой любви глубокие черты — О мать моя, подвигнут я тобою! Во мне спасла живую душу ты! И счастлив я! уж ты ушла из мира, Но будешь жить ты в памяти людской, Пока в ней жить моя способна лира. Пройдут года — поклонник верный мой Ей посвятит досуг уединенный, Прочтет рассказ и о твоей судьбе; И, посетив поэта прах забвенный, Вздохнув о нем, вздохнет и о тебе.(Начало 1850-х годов — 9 февраля 1877)
Комментарии
В соответствии с жанровым принципом, который положен в основу распределения произведений Некрасова по томам в настоящем собрании сочинений, в четвертом томе помещены поэмы. Исключение составляет крупнейшая поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», для которой отведен отдельный, пятый том.
Для русской литературы середины XIX в. был в высокой степени характерен синкретизм жанров. Строгих жанровых границ, воздвигнутых когда-то поэтикой классицизма, давно уже не существовало. Однако «жанровое сознание» оставалось важным фактором литературного творчества. Это сказалось, в частности, и в поэзии Некрасова.
Правда, само слово «поэма» Некрасов употреблял не совсем так, как его употребляем мы, и притом с разными целями. Например, когда в стихотворении «Форма» («Подражание Шиллеру») он писал: «…Важен в поэме Стиль, отвечающий теме», — очевидно, что под поэмой он разумел всякое стихотворное произведение. Выставив под заглавием стихотворения «Мое разочарование» подзаголовок «Поэма», он, надо полагать, использовал этот подзаголовок в ироническом, полемическом смысле («Мое разочарование» — пародия на поэму К. Павловой «Кадриль»). Вообще авторские подзаголовки, содержащие жанровые обозначения, не могут служить надежным ориентиром — во-первых, потому, что Некрасов употреблял их (как уже говорилось) не только с целью определения жанра, но и с другими целями; во-вторых, потому, что в литературной науке за прошедшие более чем сто лет значение термина «поэма» уточнено в связи с развитием теории литературы.
И все же в художественном мышлении Некрасова поэмы как-то отделялись от прочих его стихотворений. Недавно было высказано мнение, что отличительной особенностью поэм Некрасова является их более оптимистическое звучание, что связывается с представленным в поэмах эпическим началом (см.: Норман В. О. Лирическая система Некрасова. — В кн.: Н. А. Некрасов и русская литература. 1821–1971. М., 1971, с. 123–129). Это утверждение, при известной его дискуссионности, показательно: определение специфики некрасовских поэм является одной из задач современного некрасоведения.
Решая эту задачу, следует, очевидно, учесть издательскую практику и, в частности, обратить внимание на порядок публикации произведений в прижизненных изданиях Некрасова. Поэт обычно вычленял крупные произведения из общей массы стихотворений. Так, в первом издании «Стихотворений» (1856) он поместил поэму «Саша» в виде особого (третьего) раздела, а крупное стихотворение «Поэт и гражданин» напечатал вне разделов книги в качестве предисловия к ней. Второе издание «Стихотворений» (1861) состояло из двух частей, в первой из которых были собраны мелкие, во второй — крупные произведения (всего во второй части было помещено десять произведений: «Псовая охота», «Прекрасная партия», «Филантроп», «Саша», «Княгиня», «Поэт и Гражданин», «Несчастные», «О погоде», «Крестьянские дети», «Коробейники»). В том или ином виде этот принцип соблюдался и в последующих прижизненных изданиях «Стихотворений», вплоть до последнего, шестого (1873–1874): крупные произведения отделялись от мелких; при этом состав второй части издания оставался неизменным, а в последовательно присоединявшихся к изданию новых частях (третьей, четвертой, пятой и шестой) крупные произведения также выделялись. В книге «Последние песни» (1877) вслед за первым отделом, составленным из мелких произведений («Лирические стихотворения»), шли отделы, специально отведенные для произведений более крупных: отдел второй — «Современники», отдел третий — «Из поэмы „Мать“».
В ряде авторитетных советских изданий Некрасова некоторые поэмы выделены в особый том.
В ПСС первые три тома озаглавлены «Стихотворения». При этом в виде подзаголовков выставлены даты (соответственно в первом, втором и третьем томах): 1838–1856, 1856–1877, 1863–1877. Третий том выпадает из общей хронологии. Причина этого не объяснена ни в заглавиях томов, ни в их подзаголовках, ни в комментариях. Она состоит, очевидно, в том, что стихотворения расположены здесь не только по хронологии, но и по жанрам. В третьем томе помещены только поэмы, и притом лишь четыре из них: «Дедушка», «Русские женщины», «Современники», «Кому на Руси жить хорошо».
Более явственно жанровый принцип распределения стихотворных произведений Некрасова по томам выражен в восьмитомном Собр. соч. 1965–1967. Первые три тома этого издания (содержащие поэтические произведения) скомпонованы в основном по образцу первых трех томов ПСС, но введены и некоторые новшества. Тома озаглавлены: т. 1 — «Стихотворения и поэмы. 1843–1860», т. 2 — «Стихотворения и поэмы. 1861–1877»; т. 3 — «Поэмы. 1863–1877». В третьем томе помещены те же четыре поэмы, что и в третьем томе ПСС.
Такое размещение поэтических произведений Некрасова по томам стало в новых изданиях в известной мере традиционным. Оно повторено в юбилейных «Собраниях сочинений в трех томах» 1971 и 1978 гг.
В настоящем издании жанровый принцип при распределении поэтических произведений Некрасова по томам проведен более последовательно. Включая в четвертый том все поэмы Некрасова (кроме поэмы «Кому на Руси жить хорошо»), редколлегия ничуть не претендовала на окончательное решение многочисленных дискуссионных вопросов, возникающих при определении жанра поэтических произведений Некрасова. Произведения, занимающие как бы «пограничное», «промежуточное» положение между поэмами и прочими стихотворениями поэта, в четвертый том не вошли; они помещены в первых трех томах издания. В настоящем же томе представлены лишь те произведения, которые, по оценке подавляющего большинства исследователей, по восприятию подавляющего большинства читателей, являются поэмами.
В настоящем томе отсутствует имеющийся во всех предыдущих томах список произведений, включавшихся в собрания сочинений Некрасова ошибочно или без достаточной аргументации. История единственного произведения, претендующего на включение в такой список («Светочи»), подробно изложена в комментарии к поэме «Дедушка» (см. ниже, с. 566–568).
В конце тома помещены алфавитный указатель стихотворных произведений Некрасова, вошедших в тома 1–4 настоящего издания, и алфавитный указатель стихотворений, включавшихся в собрания сочинений Некрасова ошибочно или без достаточной аргументации (по томам 1–3 настоящего издания).