Чтение онлайн

Сегодня ей повезло. Таверна была почти пуста, и ей удалось занять тихий уголок недалеко от огня. Как только она уселась и скрестила ноги, что-то прикоснулось к ее бедру.

— Опять ты? — спросила слепая девочка. Она почесала его за ухом, и кот прыгнул ей на колени и заурчал. В Браавосе водилось много котов, но у Пинто — больше всего. Старый пират считал, что они приносят удачу и избавляют таверну от крыс и мышей. — Ты ведь узнал меня, верно? — прошептала она. Котов не обманешь фальшивым родимым пятном. Они помнили Кошку-Кет.

Этот вечер оказался удачным для слепой девочки. Пинто был в отличном настроении и дал ей чашку разбавленного водой вина, кусок пахучего сыра и полпирога с угрем.

— Пинто — очень хороший человек, — провозгласил он,

после чего уселся рядом, чтобы в очередной раз поведать слышанную ею дюжину раз историю о том, как однажды он захватил корабль с пряностями.

Время шло, таверна заполнялась людьми. Пинто вскоре оказался слишком занят и перестал обращать на нее внимание, но несколько его завсегдатаев бросили монеты в ее плошку для подаяний. За другими столами сидели случайные посетители: иббенийские китоловы, от которых несло кровью и китовым жиром, парочка брави с ароматным маслом в волосах, и толстяк из Лората, который жаловался на слишком тесные для его живота кабинки у Пинто. Потом зашли три лиссенийца — моряки с разбитой штормом галеры "Доброе сердце", что едва добралась до Браавоса прошлой ночью, а утром была немедленно захвачена стражами Морского Лорда.

Лиссенийцы заняли ближайший к очагу стол и тихо переговаривались за кружками черного моряцкого рома. Они понизили голоса, и попытайся кто подслушать, у него бы ничего не вышло. Но она была никто и слышала почти каждое слово. А какое-то время она вроде бы даже могла видеть их сквозь прищуренные желтые глаза кота, урчащего у нее на коленях: пожилой, молодой и безухий, но все трое с очень светлыми волосами и гладкой белой кожей, характерной для жителей Лисса, в жилах которых все еще текла кровь Валирийской империи.

На следующее утро, когда добрый человек спросил, какие три новые вещи она узнала, что не знала прежде, девочка была готова.

— Я знаю, почему Морской Лорд задержал "Доброе Сердце". На нем везли сотни рабов. Женщин и детей, которых держали связанными в трюме. — Браавос основали беглые рабы, и работорговля здесь была запрещена. — И я знаю, откуда эти рабы: одичалые из Вестероса, из места под названием Суровый Дом. Древние развалины, и к тому же проклятые. — Старая Нэн рассказывала ей сказки о Суровом Доме, давным-давно в Винтерфелле, когда она еще была Арьей Старк. — После большой битвы, в которой убили Короля-За-Стеной, одичалые бежали. А лесная ведьма пообещала, что если они отправятся в Суровый Дом, то за ними придут корабли и увезут их в теплые земли. Но корабли так и не пришли, только два этих лиссенийских пиратских судна, "Доброе Сердце" и "Слон" — их на север штормом принесло. Они бросили якорь в Суровом Доме, чтобы починить корабли, и увидели одичалых. Но тех было несколько тысяч, и всем бы места не хватило, и тогда лиссенийцы сказали, что возьмут только женщин и детей. Одичалые голодали, поэтому мужчины отпустили своих жен и дочерей, но как только корабли вышли в море, лиссенийцы согнали всех вниз и связали. Они собирались продать их в Лиссе, да только потом попали в еще один шторм, и корабли потеряли друг друга. "Доброе Сердце" так потрепало, что капитану ничего не оставалось, кроме как плыть сюда, но "Слон" мог и добраться до Лисса. Лиссенийцы в таверне "У Пинто" думают, что "Слон" вернется к одичалым с другими судами. Они говорили, что цена на рабов растет, а в Суровом Доме еще остались тысячи женщин и детей.

— Это полезно знать. Уже две. Будет ли третья?

— Да. Я знаю, что меня били вы. — Ее трость мелькнула в воздухе и ударила его по пальцам. Он выронил посох, и тот с грохотом покатился по полу.

Жрец вздрогнул от боли, отдернув руку назад.

— И как же слепой девочке удалось узнать об этом?

Я видела тебя.

— Я рассказала вам три вещи. Четвертую выкладывать я не обязана.

Может быть, завтра она расскажет ему про кота, который последовал за ней от Пинто прошлым вечером. Про кота, который спрятался на потолочных балках и наблюдал за ними. А может, и нет. Если у него есть

тайны, то почему бы ей не завести собственные?

В тот вечер Умма приготовила на ужин запеченных в соли крабов. Когда ей поднесли чашку, слепая девочка сморщила нос и в три глотка ее опустошила. И тут же выронила чашу из рук, едва не задохнувшись. Язык был словно объят огнем, а когда она хлебнула вина, пламя распространилось по всей глотке и носу.

— Вино не поможет, а от воды только будет сильнее жечь, — сказала ей женщина-призрак. — Съешь это, — и сунула ей в руку корку хлеба.

Слепая девочка запихнула ее в рот, прожевала и проглотила. Стало легче. После второго куска она почувствовала себя еще лучше.

Пришло утро. Ночная волчица оставила ее, и она открыла глаза. И увидела горящую сальную свечу — там, где прошлой ночью никакой свечи не было. Ее неровное пламя раскачивалось из стороны в сторону, как шлюха в "Счастливом порту". Она никогда не видела ничего прекраснее.

Мертвеца со сломанной шеей нашли под внутренней стеной. Выпавший за ночь снег скрыл его почти полностью, из-под сугроба виднелась только левая нога.

Если бы суки Рамси не вырыли его, он мог оставаться погребенным вплоть до весны. К моменту, когда Костлявый Бен оттащил их, Серая Джейне уже настолько обглодала лицо мертвеца, что прошла половина дня, прежде чем выяснили, кто он такой: латник сорока четырех лет, прибывший на север с Роджером Рисвеллом. "Спьяну, — объявил Рисвелл, — держу пари, мочился со стены, поскользнулся и упал". Никто с ним не спорил. Но Теон Грейджой задался вопросом: зачем кому-то подниматься ночью по скользким от снега ступеням к зубцам стены только для того, чтобы отлить?

Наутро, когда гарнизон завтракал черствым хлебом, обжаренном в жиру от бекона (сам бекон ели лорды и рыцари), за всеми столами говорили только о трупе.

— У Станниса друзья внутри замка, — услышал Теон ворчание какого-то сержанта. Это был старик, один из людей Толхарта, с тремя деревьями, вышитыми на его потрепанной накидке. Только что прошла смена стражи. Люди заходили с холода, топали ногами, сбивая снег с обуви и штанов, пока подавался полдник — кровяная колбаса, лук-порей и теплый коричневый хлеб, недавно из печи.

— Станнис? — засмеялся один из всадников Русе Рисвелла. — Станниса уже насмерть занесло снегом. Или он убежал обратно к Стене, поджав обмороженный хвост.

— Он мог бы разбить лагерь в пяти футах от наших стен со стотысячным войском, — возразил лучник, носивший цвета Сервина. — Мы бы ни за что не углядели их в этой метели.

Бесконечный, непрерывный, безжалостный снег падал день и ночь: под его тяжестью провисли палатки, кровли словно укрылись белыми одеялами, а вдоль стен поднялись сугробы и заполнили амбразуры между зубцами. Между зданиями натянули канаты, чтобы люди не потерялись, пересекая двор. Часовые теснились в сторожевых башнях, согревая полуобмороженные руки над пылающими жаровнями, оставив проходы на стенах снежным стражам, вылепленным оруженосцами. Эти охранники каждую ночь становились все больше и выглядели все страннее, по мере того, как ветер и погода работали над ними по своему усмотрению. На их копьях, зажатых в снежных кулаках, выросли косматые ледяные бороды. Не кто иной, как сам Хостин Фрей, недавно ворчавший, что не боится небольшого снегопада, лишился уха, отморозив его.

Больше всего страдали лошади во дворе. Наброшенные на них для тепла попоны намокали и замерзали, если их часто не меняли. А когда разводили костры, чтобы отогнать холод, то это приносило больше вреда, чем пользы. Боевые кони пугались огня, принимались биться, стараясь убежать от опасности, и тем самым ранили себя и других лошадей, метаясь в своих рядах. Только в конюшнях лошадям было безопасно и тепло, но в тех уже не осталось места.

— Боги обернулись против нас, — в Великом Чертоге раздался голос старого лорда Локе. — Это их гнев. Ветер, холодный, как сам ад, и снега, которым нет конца. Мы прокляты.