Старлинг Хаус
Шрифт:
— Опал. — Шарлотта останавливает меня прежде, чем я успеваю резко проскочить мимо нее.
— Да?
— Ты знаешь, что к концу месяца я получу степень магистра.
— Поздравляю. — Это слово прозвучало кисло, на грани сарказма. Если бы Бев была здесь, она бы швырнула в меня чем-нибудь. Я бы это заслужила.
Шарлотта проводит языком по зубам.
— Я хотела, чтобы ты знала, что я подавала документы на другие должности. В других округах. — Мои внутренности скручивает. Если бы я была кошкой, мой позвоночник сгорбился бы, а шерсть вылезла наружу. — Я подумала, что если мне перезвонят… Я подумала, может, ты захочешь переехать со мной. Мы могли бы разделить арендную плату на некоторое время.
Отстраненно,
Когда я не отвечаю, Шарлотта добавляет:
— Ты можешь найти место получше, чем это. Ты знаешь, что можешь.
Я знаю, что она права. Когда люди проезжают через Иден — а они редко это делают, — все, что они видят, — это маленький городок невезения, копошащийся на поверхности костей Большого Джека, как паразит на туше кита. Они не знают ни о Грейвли, ни о Старлингах, ни о том, что бродит в тумане, но они чувствуют, что здесь что-то не так, что-то испорчено. Они продолжают ехать.
В любом месте было бы лучше. Но:
— Может, я и не хочу лучше. — Шарлотта открывает рот. Я прерываю ее. — В любом случае, Джаспер все еще в школе. Я ему нужна.
Она смотрит на меня с мягким, невыносимым сочувствием и мягко спрашивает:
— Нужна? — И я поражаюсь, насколько вопрос может быть похож на удар исподтишка.
Я задыхаюсь и теряю сознание.
— Да, нужна, я ему нужна. Я не могу покинуть его. Это моя… — Слово застревает у меня в горле и горит там, удушливая сладость, как глициния в цвету.
Почему же я не могу произнести это слово? Почему оно все еще похоже на ложь?
На входных дверях больше не осталось цветов. Шарлотта засовывает картонную коробку под мышку и смотрит на меня с усталой жалостью.
— Дом там, где тебя любят, Опал.
— Ты сама это придумала или увидела в Instagram какой-нибудь скучающей домохозяйки? — Теперь я вся на взводе, шиплю и плююсь. — Так что… тебя здесь недостаточно любят? И это все? — Я пытаюсь насмехаться, но мне интересно, правда ли это, не потому ли все меня бросают.
На мгновение спокойствие Шарлотты дает трещину, и я вижу, как под ней проступает рана, свежая и алая. Она снова зашивает ее.
— Видимо, нет. Просто подумай об этом, хорошо?
— Конечно, — говорю я.
Но не буду. Я прожила двадцать шесть лет — несмотря на Зверя, несмотря на Бейн, несмотря на все, — и будь я проклята, если сейчас я сорвусь и убегу.
Я твердо намерена вернуться в комнату 12 и продолжить валяться на олимпийском уровне, но когда я открываю дверь, она кажется мне не комнатой, а скорее логовом. На полу разбросаны пластиковые упаковки дюжины блюд, а простыни имеют жирный блеск, как шкуры. Воздух неподвижный и мясной.
Комната 12 никогда не значила для меня много, но она этого не заслуживает. Я прислоняю голову к нагретому солнцем металлу двери, размышляя, не приходит ли Старлинг Хаус в упадок в мое отсутствие, и твердо напоминаю себе, что это не моя проблема и никогда ею не будет, после чего вздыхаю и сдираю простыни с обеих кроватей.
В киноверсии моей жизни эта сцена превратилась бы в монтаж уборки. Вы бы увидели, как я, засучив рукава, вытаскиваю мокрое белье из стиральной машины, тащу тележку для уборки мотеля через парковку, обнаруживаю половинку батончика гранолы, прилипшую к ковру, и торопливо запихиваю ее в мусорный пакет. Саундтрек становится бодрым, свидетельствуя о новой решимости героини. Но реальность никогда не пропускает скучные моменты, и я не уверена,
что у меня есть новая решимость, скорее, упрямство, как у мамы. Выживать — привычка, от которой трудно отказаться.К тому времени, когда Джаспер приходит, в комнате пахнет отбеливателем и Windex, а на его кровати, словно в знак извинения, разложен пир: консервированные персики и пицца с заправки, пара Ale-8104, Reese королевского размера на двоих. Я знаю, что это немного, но, возможно, этого достаточно, потому что дом — это место, где тебя любят. Самое страшное в слащавых лозунгах то, что они в большинстве не ошибаются.
Джаспер с грохотом сбрасывает рюкзак и смотрит на еду, потом на меня — выпрямившуюся, принявшую душ, вменяемую — и снова на еду. Он съедает два ломтика колбасы и пепперони в демонстративном молчании, жуя с выражением юного бога, взвешивающего подношение на своем алтаре. В конце концов он говорит мне
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Он вытирает сыр на джинсах.
— Итак, ты вернулась. Что случилось?
— Ничего, — говорю я и разражаюсь слезами.
Я и не собиралась. У меня была целая куча вранья о том, что я закончила свой контракт в Старлинг Хаусе на хороших условиях, но потом Лэнс Уилсон заразил меня мононуклеозом, и мне очень жаль, что я была такой не в себе, но я не могу вымолвить и слова, захлебываясь рыданиями.
Матрас опускается, и рука Джаспера ложится мне на плечи, и я понимаю, что должна оттолкнуть его и взять себя в руки, потому что дети не должны заботиться о взрослых, но почему-то не могу. Каким-то образом я размазываю сопли по его плечу — Господи, когда же он стал таким высоким, — пока он неуверенно похлопывает меня и говорит:
— Эй, все хорошо, все хорошо, — хотя это явно не так.
Я не столько перестаю плакать, сколько выхожу из себя, икаю в тишине.
— Итак, — непринужденно говорит Джаспер, — что случилось?
Мой смех получается мокрым и клейким.
— Меня уволили, наверное. Пару раз. А потом я уволилась? Это сложно.
— Ты нашла труп? Или, например, подземелье для убийц?
— Боже, я позволяла тебе смотреть слишком много жуткого дерьма, когда ты был маленьким. Нет, ничего такого. Он просто… мы просто… — Я не могу придумать лаконичный или вменяемый способ сказать, что мы сражались со сверхъестественным зверем и недолго целовались, прежде чем он все испортил, раскрыв свое соучастие в смерти нашей матери, поэтому я заканчиваю: — Не пришли к единому мнению.
— Он настоящий засранец, да?
— Худший. — Я выпрямляюсь и заправляю волосы за уши. — Он грубый и странный, и у него все лицо такое, — я делаю неистовый извилистый жест в воздухе, — а ты знаешь, мне нравятся татуировки, но есть предел. И он такой весь в дерьме, и такой высокомерный, как будто знает, что лучше для всех остальных… Что?
— Ничего, — говорит Джаспер, но при этом одаривает меня боковой, дерьмовой улыбкой ребенка, который вот-вот ворвется в песню K-I-S-S-I-N-G.
Я ударю локтем ему между ребер, и мы оба теряем самообладание, смеясь отрывисто и слишком громко, как это бывает, когда ты давно не смеялся. На долю секунды я вижу альтернативный мир, где монстры не существуют, а Старлинг Хаус — это просто дом, где мама никогда не умирала, а я не бросала школу, и нам с братом разрешили быть вместе глупыми детьми.
Когда мы перестаем смеяться, я тихо говорю:
— Хэй. Извини.
— Это не больно. Ты просто очень слабая.
— Я имею в виду, за то, что вела себя как ребенок, игнорировала тебя раньше и за-ранее. За то, что не сказала тебе, что происходит. — Я еще много чего могу и, наверное, должна ему сказать, но я трушу. У меня все тело болит и плачет, как ободранная коленка.