Старлинг Хаус
Шрифт:
В любом случае я просыпаюсь с его именем во рту.
— Тебе бы выпить что-нибудь, — однажды утром Джаспер говорит. — Чтобы уснуть. — Его глаза внимательно смотрят на коробку с хлопьями.
— Да, может, и выпью. — Может, и выпью, если хочу, чтобы сны прекратились.
Моя жизнь и так стала намного тусклее без Старлинг Хауса. Я чувствую себя одной из тех девиц, которых украли феи, и, мигнув глазу, обнаружила, что ее шелковое платье состоит из паутины, а корона — всего лишь солома. Или, может быть, как один из Певенси105, обычный ребенок, который когда-то был королем. Интересно, угаснет ли это чувство?
На следующий день я покупаю на заправке бутылку Benadryl106. Он стоит у меня на подоконнике, нераспечатанный.
ДВАДЦАТЬ
Последняя неделя мая настолько жаркая, что мини-холодильник потеет, а подошвы моих ботинок прилипают к асфальту. Мы с Джаспером принимаем холодный душ перед сном и просыпаемся с коркой соли на воротниках рубашек. Доходит до того, что Джаспер грозится уйти жить к Логану, и я тащусь в кабинет, впервые с тех пор как захлопнула дверь перед ее носом.
Бев обмякла в кресле, коробчатый вентилятор направлен прямо ей в лицо, а ко лбу прижата холодная содовая. В ложбинке у ее горла собралась небольшая лужица пота.
— Так, так, так. Если это не Маленькая Мисс Холодное Плечо.
— Ты должна включить кондиционер, Бев. Это вопрос прав человека.
Бев утверждает, что я драматизирую, и, кроме того, ее дедушка не включал кондиционер до июня, и она тоже не будет.
— Твой дедушка не дожил до глобального потепления.
— Нет, благодаря Грейвли. — Между нами пробегает холодок. Если прищуриться, то можно увидеть, как в воздухе искрится иней. Бев ворчит: — Пришла почта.
Она бросает мне перевязанный резинкой рулон почты, и я поворачиваюсь на пятках, пролистывая объявления о страховании жизни и угрозы от сборщиков долгов. Там есть конверт кремового цвета, надписанный от руки чернилами, от которых у меня на короткое время останавливается дыхание, но это не его почерк. Он размашистый и женственный, а на обратной стороне стоит тисненая печать с надписью «Стоунвудская Академия» по краю.
Я в спешке разрываю его — неужели мой последний платеж затерялся на почте? Неужели Элизабет Бейн провернула что-то грязное, — но это всего лишь открытка с благодарностью, напечатанной на лицевой стороне изящным золотым шрифтом.
Дорогая Миссис Грейвли,
Как директор Академии, я хотела бы лично поблагодарить вас за столь щедрые долгосрочные обязательства перед нашей школой. Плата за обучение Джаспера была полностью оплачена, а дополнительные средства будут выделены на проживание, питание и медицинские нужды в соответствии с вашей просьбой. Мы с нетерпением ждем, когда сможем принять Джаспера этой осенью!
В конце открытки — искренняя просьба обратиться к директору лично, если Джасперу или мне что-то понадобится, и размашистая подпись. Мне приходится перечитать ее несколько раз, чтобы понять, что должно было произойти, а потом еще несколько раз, чтобы понять, кто это сделал.
Карточка сжимается у меня в руке.
— Вот осел.
Вот
я здесь, делаю все возможное, чтобы вернуться в мрачные измерения реальности, забыть его, его кривое лицо и холодный вкус реки во рту — вот я пытаюсь очнуться от диких снов весны, потому что сны не для таких, как я…— Ты в порядке? — Бев смотрит на меня из-под банки с колой.
Я прикусываю язык, очень сильно, и даю ей большую, злую улыбку.
— Просто отлично.
— Ты так не выглядишь.
— Ты тоже, но мне не хотелось об этом говорить.
— Смотри. — Бев шмякнула банку о стойку. — Я понимаю, что для тебя шок узнать, кем была твоя мама, но ты ходишь с таким видом, будто твой лучший друг задавил твою собаку, а теперь плачешь из-за открытки с благодарностью…
— Господи, не лезь не в свое дело! — Я хлопаю дверью, уходя, потому что если уж ты собираешься вести себя как гормональный подросток, то лучше вжиться в роль.
Я успеваю сделать два шага из кабинета, прежде чем у меня подкашиваются ноги. Я тяжело сажусь на бордюр, давя слезы в глазах пятками ладоней и размышляя, почему Артур продолжает пытаться выплатить этот неоплатный долг и почему мне так больно видеть его попытки. И почему я так чертовски рада, что он не провалился в Подземелье, по крайней мере, пока.
Рядом со мной шаркает ботинок, и я чувствую запах табака и Febreze107. Бев опускается на бордюр рядом со мной с измученным вздохом человека, чьи суставы больше не любят низкие сиденья.
Мы сидим в потном молчании в течение минуты, прежде чем она говорит грубым голосом:
— Помнишь, когда я впервые тебя встретила? — Я пожимаю плечами, глядя на тротуар. — Тебя ужалила оса, одна из тех противных красных. Сколько тебе было, семь?
Я убираю ладони от лица.
— Шесть.
— Но ты не плакала. Ты просто сидела, прикусив губу, и ждала. — Джинсовая ткань трется по бетону, когда Бев поворачивается ко мне лицом. — Тебе даже не пришло в голову попросить о помощи.
— Я была независимым ребенком.
— Ты была глупым ребенком, а теперь ты глупая женщина. — Бев называла меня глупой не реже двух раз в неделю на протяжении почти всей моей жизни, но она никогда не делала этого со сжатой челюстью и пристальным взглядом в мои глаза. — Как, черт возьми, кто-то может помочь тебе, если ты не хочешь просить?
Потому что просить опасно, могла бы я ей сказать. Потому что спрашивать — значит надеяться, что кто-то ответит, а это так больно, когда никто не отвечает. Но вместо этого я напрягаю позвоночник.
— Я сама забочусь о своем дерьме, ясно? Мне не нужна ничья благотворительность.
Ее губы кривятся.
— Уверена?
— Да.
Она хмыкает, как будто я ее ударила, и я думаю: Наконец-то. Если я не могу накричать на Артура Старлинга, то придется устроить старую добрую драку с Бев на парковке.
Я напряжена и готова, с мрачным нетерпением, но Бев просто наблюдает за мной с усталым отвращением.
— Ты все еще думаешь, — спрашивает она, и я никогда не слышала в ее голосе такой усталости, — что в свои почти двадцать семь лет я позволила тебе оставаться здесь все это время, потому что проиграла спор?