Чтение онлайн

— Ах да, ты же Смотритель, конечно.

Я понимаю, что мой тон перешел от сарказма к искреннему возмущению, что я выдаю игру, в которую мне не стоит играть, но мне все равно.

— Это твое право по рождению, я забыла. — Он вздрагивает от этого слова, глаза белеют. — Ты должен был поклясться в полнолуние? Была ли кровавая жертва? Потому что мне бы не хотелось услышать от Лейси Мэтьюс, что она сказала мне это…

— Прекрати. — Он говорит это очень тихо, повернув лицо так, словно обращается к адской кошке, все еще свернувшейся у него на коленях.

— Ты хочешь умереть, ты так решил? — Я с

легким удивлением обнаруживаю, что стою на ногах, пальцы скрючены в кулаки, ребра кричат. — Потому что очень на это похоже. Ты мог позвонить мне, мог… не знаю… спрятаться в шкафу или убежать…

— Я звонил. Я говорил тебе. — Он не кричит, но в его голосе есть хрипотца, которая заставляет меня думать, что он хотел бы этого. Его черты белы и искажены, агрессивно уродливы. Я отстраненно замечаю, что именно так выглядит Артур, когда он действительно злится, а не просто притворяется. — Родители не отпустили меня в школу, и я сбежал. Потому что мне надоело жить в истории с призраками, потому что я хотел нормальной жизни со шкафчиками и дурацкими рабочими листами, и какое-то время я думал, что мне это удалось. Мне удалось сбежать. Два года я вообще не видел снов.

Мне пришло в голову, что мне было около двенадцати, когда он убежал в школу. Что мои сны начались как раз тогда, когда Старлинг Хаус потерял своего наследника. В моей голове разворачивается целая череда что-если и могло-бы-быт, альтернативная жизнь, где я взяла в руки меч вместо Артура. Я пресекаю это.

— Я вернулся домой, потому что мне позвонил городской комиссар и пожаловался. Мои родители перестали забирать продукты, видишь ли, и все это гнило за воротами, привлекая паразитов. Он сказал, что это общественная неприятность.

Я вспомнила, как холодно, нехотя, Бев ответила, когда я спросила ее о Старлингах. Как мальчик не звонил в полицию в течение нескольких дней после смерти родителей. Как он не проронил ни слезинки, а просто сказал коронеру, что ему уже пора ужинать.

В то время эта история меня напугала. Сейчас я не чувствую ничего, кроме ужасного, знакомого горя. Я помню свой первый прием пищи после аварии: констебль принес мне Хэппи Мил, и я сидела, уставившись на яркую коробку у себя на коленях, напечатанную улыбающимися, неуклюжими мультяшками, и сразу поняла, что слишком стара для этого. Последние минуты своего детства я провела, умирая на берегу реки в холодном свете электростанции, мечтая о теплых руках, обхвативших меня, а когда проснулась на следующее утро, то уже переросла эти юношеские фантазии.

Мое самообладание вырывается из меня с протяжным вздохом. Я делаю шаг назад к дивану. — О, Артур.

Он снова смотрит на чертовку, глаза остекленели, поглаживая ее позвоночник единственным, чудом невредимым пальцем.

— Должно быть, когда поднялся туман, они как раз ужинали, потому что на их тарелках еще оставалась еда. Зверь прорвался через ворота, и они взяли грузовик и поехали следом. Не знаю, как они потом добирались обратно, в каком они были состоянии. Я нашел их ползущими к дому, как раз там, где ты…

Его прерывает звук, похожий на звук гравия в посудомоечной машине. Мы оба не сразу понимаем, что это мурлычет адская кошка. Артур разжимает руки, лежащие на диване, и его лицо немного разжимается.

Наконец он поднимает глаза и встречается с моим взглядом.

— Я закончу все это. Это не выбор. Я должен.

В его голосе звучит настоятельная необходимость, которую я очень хорошо знаю. Артур был для меня многим — загадкой, вампиром, рыцарем, сиротой,

настоящим мудаком, — но теперь я вижу его таким, какой он есть: человек со списком, таким же, как мой, в котором есть только одно.

И это должно меня насторожить, потому что я знаю, что у такого человека нет места для желаний, но мое тело движется само по себе. Я подхожу ближе, слишком близко, мои ступни оказываются между его ступнями, маленькие и голые. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, и его раны широко раскрываются. Он не вздрагивает.

Его волосы прилипли к горлу от пота и крови. Я расчесываю их в сторону. Он дрожит, но его кожа горячая, почти лихорадочная под моими пальцами, и я думаю, что точно знаю, почему Икар взлетел так высоко: когда ты слишком долго провел в темноте, ты расплавишь свои собственные крылья, только чтобы почувствовать солнце на своей коже.

Мои пальцы нащупывают воротник его рубашки. Я наклоняюсь ближе, уже совсем не улыбаясь.

— И тебе придется делать это в одиночку?

— Да. — Голос Артура неровный, как будто он зацепился за колючую проволоку и вырвался на свободу. — Да, должен, — говорит он, но тут же тянется ко мне, и чертовка с обиженным шипением вырывается из его коленей, а его глаза смотрят на меня широко и темно.

Я говорю:

— Дерьмово, — и на этот раз именно я его целую.

Артур Старлинг считает себя волевым человеком. В конце концов, он провел большую часть своей жизни в единоличной войне против древнего зла, не имея за душой ничего, кроме меча и мнительного Дома. Он противостоял сотне кошмаров и пролежал в одиночестве тысячу ночей с сухими глазами; он оттирал полы от собственной крови и зашивал собственные раны твердыми руками.

И все же он не может оттолкнуть Опал. Его руки запутались в кроваво-красных волосах, и она целует его с беспечным, безрассудным голодом, ее рот — как спичка, сжигающая все темное. Ее руки вцепились в воротник его рубашки, и она такая живая, такая неистовая, что Артур впервые понимает, почему Аид украл Персефону, почему человек, всю жизнь проживший в зиме, может пойти на все ради того, чтобы почувствовать вкус весны.

Но он не потащит Опал за собой во тьму. Возможно, он не так силен, как надеялся, но он не настолько слаб.

Он вырывается. Не в силах заставить себя отпустить ее волосы, он прижимается лбом к ее лбу, и их дыхание смешивается. Он говорит хрипло, жалобно:

— Ты не понимаешь.

Она отстраняется так быстро, что он чувствует, как волосы трещат вокруг его пальцев. Она скрещивает руки на усталом хлопке рубашки и сильно прижимает ладонь к грудной клетке, словно пытаясь взять себя в руки.

— Эй, это ты поцеловал меня десять секунд назад, так что извини, если я не поняла. — Ее голос едкий и беспечный, такой, каким он всегда становится, когда она напугана. Он представляет, как она опускает ноги в траву, как напрягаются запястья под тяжестью меча Старлинга, и говорит ему, чтобы он заткнулся.

Он немного беспомощно тянется к ней, вытирая мазок грязи или крови с сурового угла ее локтя.

— Не то чтобы я не хотел — просто…

Опал вздрагивает от его прикосновения, затем приостанавливается. Ее глаза сузились от внезапного подозрения.

— Подожди. Ты делал это раньше?

— Что раньше?

— Я просто… я имею в виду, я бы поняла. — Она пожимает плечами, но не без сожаления. — Ты всю жизнь провел взаперти в особняке с привидениями, так что не похоже, что у тебя было много шансов… — Она тактично умолкает.