СССР-2061. Том 9
Шрифт:
Ей было тогда тридцать два, а мне – восемь. Она была моей первой любовью. Конкордия Савельева, герой СССР и Марса.
— Это… это такая честь, — просипел я, и Лена сказала:
— Не надо. Мама никогда этого не любила. Даже до болезни. У неё Альцгеймер, — добавила она, и я тупо кивнул, понемногу приходя в себя. — Давно уже. Мы сюда шесть лет назад переехали, когда она ещё что-то понимала. Это её выбор – она хотела, чтобы подальше от людей. И чтобы море.
— Я тоже, — вырвалось у меня. — Тоже так и хотел.
— Но дом для нас двоих слишком большой, — продолжала Лена. — И когда у мамы в последний раз случилось прояснение, она обмолвилась, что хорошо бы нам завести соседа. Думаю, она для меня просила, — Лена застенчиво улыбнулась, и я почувствовал,
— Так что, — спросил я, — у вас тоже никого больше не осталось? Лена пожала плечами.
— Мама всегда хотела, чтобы я пошла в институт космонавтики, по её стопам. А я слишком глупая для этого. Вот брат мой, Вадик – он умный, он ещё на первом курсе с мамой летал, потом остался стажироваться на Марсе. — Она вдруг умолкла, словно сболтнула лишнего. И решительно сказала: – Давайте пельмени есть.
И мы съели. Конкордия Кирилловна тоже, Лена скормила ей с ложки четыре штуки. Было вкусно.
Мы быстро привыкли друг к другу. Лена оказалась болтушкой, а мне нравилось её слушать, и то, как она по вечерам читала своей матери вслух романы Агаты Кристи. Сам-то я читать не мог, и мне в такие минуты даже казалось, что Лену приставили ухаживать и за мной. От этой мысли я злился – просил же, чтобы не быть никому обузой, только не обузой, вот моя главная потребность. Но Лена обо мне и не заботилась, разве что готовила и простыни меняла, а я помогал ей тяжёлое поднести или сдвинуть мебель, когда она перестановку затеяла. В доме было мало техники – планшет для кино и связи, стиралка, бойлер. Ни посудомойкой, ни смарт-печью Лена не пользовалась, не говоря уж о всяких новомодных штучках типа холодильника на искине, который сам продукты по сети заказывает. Лена за продуктами ходила на рынок, местные продавали со своих огородов дешёвые и качественные овощи и фрукты, на которые щедра крымская земля. Я впервые встретил женщину, которая предпочитала сама готовить, убирать, ходить по магазинам и делала всё это потому, что ей просто нравилось. Споспотреб должен был распределить её куда-то шеф-поваром или старшей горничной в элитном отеле, но она решила остаться с матерью, болезнь которой стала давать знать себя гораздо раньше, чем поползли первые слухи.
Конкордия Кирилловна большую часть дня проводила на террасе. Лена укрывала ей колени пледом, и женщина, проложившая трассу Земля-Марс, часами сидела, глядя на белёсое осеннее море. Море казалось таким далёким, а звёзды когда-то были такими близкими. Я иногда смотрел на неё и думал, как это хорошо, что она уже ничего не понимает. Хотя, как знать, может, именно этого она и хотела. Именно такого конца для себя, в тишине, покое, в запахе соли и криках чаек, доносимых от побережья. Наверное, да, иначе споспотреб не направил бы её именно в это место.
И я здесь тоже оказался не просто так. Где-то тут, в Крыму, была для меня работа – какое-то дело, в котором я мог ещё принести пользу. Так всё это работает. Для западных СМИ, насквозь испорченных капиталистическим стилем мышления, споспотреб никогда не был понятен до конца. Они считают, это что-то вроде такой благотворительности – приди, скажи, какой жизни тебе хочется, и получишь её, как по волшебству. Только никакого волшебства здесь нет. Потому что получая всё, что тебе нужно, ты отдаёшь всё, на что способен. И не важно, как много тебе надо, и как мало ты дашь. Потому что всегда найдутся те, кто может дать миру намного больше, чем берет от него сам. Такие, как Конкордия Савельева. На них мы и держимся, и растём.
Я утешал себя такими мыслями, но время шло, а Аксенов всё не звонил. Гостеприимство Лены Савельевой начинало меня тяготить, я чувствовал себя нахлебником, а жрать харчи задарма я не привык. Попытался подремонтировать дом, хотя бы чтоб лестница так жутко не скрипела, а то бывало, что доски расходились даже от ветра – и меня срубило на середине процесса, я скатился со ступеней
и даже не вспомнил потом, как. Лена очень испугалась и долго меня просила больше так не делать. Тогда я, наверное, впервые понял, что действительно инвалид. Что мне надо бы, по-хорошему, сесть рядом с Конкордией Кирилловной на крыльце и смотреть на море. Потому что ни на что другое я уже не годен, всё. Только, в отличие от неё, понимаю это. И в такие минуты я ей завидовал.Правда, она тоже кое-что понимала. У неё бывали хорошие дни, периоды просветления, пару раз она даже смотрела на меня почти осмысленным, цепким взглядом. тем самым, который жёг моё мальчишеское сердце много лет назад. У меня аж ноги плавились, когда она так смотрела. А однажды я услышал её голос. Не тот низкий, бархатистый, сильный голос, что звучал с экранов по всей стране, когда она через межпланетную трансляцию открывала первую колонию на Марсе. Сейчас от того голоса остался один треск, как помехи на радиоволне. И этим голосом героиня моего детства спросила свою дочь, где Вадик и когда он уже приедет. Лена сказала: «Скоро, мам», — и погладила её по голове.
— Вадик остался на Марсе, — тихо сказала Лена, когда Конкордия Кирилловна успокоилась и задремала в кресле. — Ещё когда они вместе летали, мама вернулась, а он остался в колонии. Сначала часто звонил, но межпланетная связь очень дорогая, так что потом стал только видеозаписи передавать на флэшках с почтовыми кораблями. Потом реже и реже… От него уже два года нет никаких вестей. Он жив-здоров, я знаю, нас держат в курсе. Просто очень занят. И… в общем… за эти два года маме стало хуже.
Она замолчала. Я тоже не знал, что сказать. Лена взяла ридер, включила, стала читать «Десять негритят» вслух. На столе лежали салфетки, и я, заслушавшись историей, сам не заметил, как стащил одну и стал заворачивать уголки и сгибы. Опомнился, только когда Лена прервала чтение, и я увидел, что она смотрит прямо на меня.
— Это оригами, да? — спросила она. — Вадик тоже такое делал. Меня пробовал научить, но у меня не выходило. Ничего у меня никогда не выходило. Я бестолковая. И стала читать дальше.
Перед Новым Годом я решил возвращаться. Споспотреб молчал, Аксенов игнорировал все мои запросы, и надо было ехать разбираться на месте. Опустевший Кореиз спускался к морю серо-снежными шапками, а само море штормило и тревожно гудело, особенно по ночам. Лена уговаривала остаться, но мне казалось, что из вежливости, и я так же вежливо сказал, что меня ждут дела. Она не спросила, какие. Неловкое это оказалось прощание, ещё хуже, чем с Наташей когда-то.
— Хоть печенья возьмите на дорожку, — попросила Лена. и я не стал отказываться, чтобы не обидеть её ещё больше.
Мы сидели на кухне, она шуршала пергаментной бумагой, заворачивая печенье, которое сама испекла. Конкордия Кирилловна сидела в своём кресле у окна – зимой на крыльце становилось холодно, и Лена подкатывала её к окну поближе, оставляя форточку открытой. Тёплый ветер крымской зимы шевелил седой волосок у Конкордии Кирилловны надо лбом. У неё выдался плохой день, вернее – обычный день, и она была далеко, на Марсе, вела корабль к звёздам и к своему сыну. Я смотрел на неё, думая о том, что, хоть судьба и обошлась с ней недобро, люди и страна сделали всё, чтобы возместить потерю. Я недолго пожил у Савельевых, но успел убедиться, что Лена хорошая дочь, а это место – хорошее последнее пристанище. И было одновременно и горько, и радостно от мысли, что страна не забыла её заслуги и в награду подарила ей это пристанище, этот покой.
Вот только достаточно ли вам этого для счастья, Конкордия Кирилловна? Того счастья, которое вы заслужили больше любого из нас.
Я посмотрел на свои руки. Они, действуя, как всегда, по собственному усмотрению, стянули со стола лист пергаментной бумаги и сложили журавлика. Он получился желтовато-белый, полупрозрачный, красивый даже. За такого было не стыдно. Я потянулся и положил его Конкордии Кирилловне на колени.
— До свидания. Спасибо вам, — сказал я и повернулся за печеньем Лены и своей сумкой.