Чтение онлайн

«Ну, вы-то, Фёдор Иванович, больше походите на истукана языческого», — подумала Наташа. Поджав губы, она села за компьютер.

— Обидно всё-таки, Фёдор Иванович, столько людей вложило свой труд в подготовку нашей экспедиции, а мы им преподнесём такой неприятный сюрприз: провал первого полёта человека к Юпитеру. И как раз к празднованию столетия первого полёта человека в космос, — вздохнул Петя.

— Фёдор Иванович, Наталья Андреевна, вы только послушайте, — Петя влетел в лабораторию. Быстро подойдя к системному компьютеру, он переключил «Планетком» на громкую связь. Сквозь мерный треск в эфир пробивалось слабое попискивание, то полностью пропадая, то появляясь вновь.

— Сигнал, как будто, искусственный.

— Искусственнее, Фёдор Иванович, и не бывает. Это азбука Морзе, — торжественно объявил Петя.

— Вот как! И тебе удалось расшифровать сообщение?

— Да,

удалось, — ответил Петя. — Там всего два слова: «СССР» и «Вега».

— Локация показывает, что на расстоянии 27–28 тысяч километров от нас находится крупное тело с диаметром около десяти километров. Судя по принимаемым нами радиосигналам, — продолжил Томилин, — это тело является ядром кометы Галлея, очередное возвращение к Солнцу которой как раз ожидается в этом году. Когда комета Галлея появлялась в прошлый раз в 1986 году, ещё во времена первого Союза, её, как известно, исследовали с помощью двух аппаратов – «Вега-1» и «Вега-2». С «Веги-1» к ядру кометы был запущен зонд, ставший её спутником. Зонд передавал на основные аппараты данные о физических свойствах вещества центральных областей кометы и корректировал их курс. По всей видимости, после того, как «Веги» удалились от кометы на большое расстояние, и научные задачи зонда были выполнены, он перешёл в режим маяка: стал передавать радиосигналы – те самые, что ловит наш «Планетком». — Томилин остановился. — Мы должны быть благодарны конструкторам, предусмотревшим возможность передачи этих сигналов, — с их помощью мы знаем, что наблюдаемое локаторами тело есть комета Галлея, параметры орбиты которой известны с большой точностью. Так что теперь мы можем надёжно определить наши собственные координаты и выйти на новый курс к Марсу. Кстати говоря, — заключил Томилин, — от графика мы отстаём на три недели.

— Так значит, мы успеем на Марс ко Дню космонавтики?

— Успеем, Наташа, — непривычно было слышать теплоту в голосе Томилина, которого Наташа раньше считала совершенно невозмутимым человеком.

Вот иногда так и хочется свои чувства записать. Как будто страшно позабыть, потерять что-то важное. Поэтому и пишу. Да и вообще, случай неординарный, важный для человечества, а я, волею судьбы, одним из первых прикоснулся. Завтра все узнают, а пока – единицы. Я, конечно, не писатель, пишу сбивчиво, и все время перескакиваю на разное, но постараюсь больше не оправдываться.

Ну, так вот, вечером мы собрались с друзьями посмотреть старт межгалактической экспедиции. Собственно, старт был дан еще месяц назад, когда космонавты стартовали с Земли, мы его тоже смотрели, а теперь, вот, сам бросок. Нам показали несколько приземистых строений под защитным куполом на 986-м астероиде. С астероида взлетел тяжелый грузовик «Зея». Начался обратный отсчет. В нужный момент астероид исчез. Ровно половина его оказалась (то есть, должна оказаться) в межгалактическом пространстве на вселенском северо-западе, а вторая половина – с космонавтами, разведкатером, базой и защитным куполом – на юго-востоке, в весьма перспективном, с точки зрения виталогии, крыле спиральной галактики. Там экспедиция должна пробыть не более земного года. И вернуться таким же образом в пределы Солнечной системы. Ну да ладно, все это всем и так известно.

А мы, значит, сидим, чай пьем. Молча. Я уже периодически ловлю себя на том, что мозг размышляет над текущими программистскими проблемами, я как раз задумал глобальную оптимизацию модулей класса «У». Как-то нехорошо это, тут исторический момент, а я о своем – рутинном. И волнение, как и все, испытываю, даже особое волнение, все-таки я – коллега космонавтов, на Земле три года не был, да и часть моего труда использовалась и в прошлых переходах: и внутригалактических, и межгалактических, которые пока были без людей. Там, конечно, труд миллионов людей, но на мне ответственности больше чем на большинстве других – мои творения могут отказать. Как тогда, на практике, «боевой» робот, учебный экскаватор Вася, завалился на бок, нелепо взмахнув ковшом. И ведь, наверняка, наш преподаватель Евгеньевич слабое место видел, он же сначала прогоняет программу на виртуальной модели, но ничего не сказал. У него метод такой – лучше пусть студент угробит пару учебных роботов, чем потом реальный объект. Хороший метод. Правда, в известной истории с геликоптером получилось гораздо хуже. Ладно, я и так отвлекся. В общем, сидим, молчим. Тут Петрович и говорит так задумчиво:

— Бедные жены, ждать… Хуже нет.

Тоже своего рода исторический момент. Мы еще на Луне познакомились, пять лет назад, а последние три года чуть ли не каждый день общаемся, и в первый раз разговор зашел, так сказать, о женщинах. Он сам-то холостой, и это в сорок с лишком, а расспрашивать неудобно как-то.

Я тоже холостой, но не принципиально, просто не встретил еще женщину своей мечты. Какие мои годы.

А УФС быстро глянул на него и снова уставился в свой стакан. Мы, «внеземляне», обычно друг друга по отчеству зовем, если хорошо знакомы, довольно коротко и уважительно, но УФС оказался тоже Петровичем, поэтому, чтоб не путать, мы его, когда в третьем лице, зовем в честь его службы.

— Отбирали бы сразу семейные пары, — сказал я, — я, вон, на «Феврале» летел, там шесть пар в экипаже было. Возвращается пилот с вахты, а в каюте жена. Никаких разлук.

— А дети? — возразил Петрович. — Это молодым хорошо, до первого декретного отпуска.

Мы так всегда общаемся, как бы ни о чем. По работе почти не пересекаемся, только вот так, вечерами. Необходимо человеку с кем-нибудь похожим на себя поговорить, для душевного равновесия. Если по содержимому разговоров судить – ничего такого обычно нет, о чем бы ты сам с собой не мог поговорить, но сам факт разговора важен. Я однажды на Луне полмесяца с роботами разговаривал. Вторую половину. Сначала-то я молчал, но потом дал волю речевым рефлексам. Я о многом с ними рассуждал, хорошо, что они меня не слушали. Потому что я тогда был глупее себя нынешнего на четыре года, а я и сейчас, боюсь, не очень умен. Наверное, чушь нес полнейшую, как тот американец, с которым я обедал на конференции. Сначала мне показалось, что он жалуется, что не может понять загадочную русскую душу, потом – что он пытается оправдаться, как-то обосновать свое мировоззрение, а после я подумал, что просто боится он нас, на уровне рефлексов. Сейчас-то я думаю, что ему просто не повезло с информационным полем, в котором он рос. Если мы, дети второй космической эры, жадно впитывали сведения о планетах и ракетных двигателях, рассказы первых межпланетных путешественников и первую, скудную тогда еще, информацию из-за пределов Солнечной системы, то они, видимо, не менее жадно узнавали о новейших устройствах, предназначенных для более комфортного времяпровождения. И, надо сказать, и наши, и их мечты, в каком-то смысле, сбылись.

— Вот я, — говорит американец, — только вернулся из космоса, сразу получил столько, что могу купить яхту. За один полет. А ты? Крышу над головой тебе дадут, с минимальными удобствами, и все. А ведь ты специалист высокого класса. Твое государство тебя не ценит. У нас бы ты уже миллионером был. А у вас? Умрешь ты – по твоему трупу пройдут, не глядя под ноги, толпы других, босоногих, с бешенными глазами, нацеленными на далекие пустые планеты, где они, рано или поздно, поймут, как все это было глупо. Естественный конец вашей цивилизации – пустота в душах ваших потомков, стоящих на этих самых планетах и не знающих, что делать дальше. А, впрочем, до этого дело не дойдет. По законам развития общества, совсем скоро у вас воцарится тотальное потребление.

Примерно так он говорил, я тут от себя немного раскрасил, конечно, но суть его речи, думаю, передал точно. Что тут можно было ответить? Я сказал, конечно, пару фраз, а так все больше молчал. Потом Петровичу рассказал, а он развеселился. Говорит, наверное, психологически очень тяжело жить клиентом своего унитаза, подогревающего и бережно вытирающего тебе задницу, и зубной щетки с двумя моторчиками, и своим существованием обосновывать необходимость их существования. А про яхту сказал, что, с его «марсианской» точки зрения, она выглядит как утлая лодчонка в прудике с асфальтированными берегами. Ну, тут я возразил, что корабль раньше был средством открывания мира, потом – средством передвижения, и только потом стал объектом роскоши, так что подобная эволюция ждет и космические корабли. Ну, и так далее, я вообще не об этом затеял рассказ.

В общем, сидим, разговариваем об улетевшей экспедиции и около нее, а УФС вдруг ни с того ни с сего вываливает на Петровича:

— А если атом дважды окажется в одном и том же пространстве в результате переходов, то функция, описывающая силу взаимодействия, окажется прерывистой? И тогда темпоральная связь нарушается?

Он частенько так, ни с того ни с сего, начинает задавать Петровичу вопросы про разные-там частицы в темпоральных полях. Петрович, конечно физик, но профиль немного не тот, поэтому он сначала что-то объясняет, а потом говорит, что не специалист в данной области.

А разговор у них о том, что на Юпитерианском орбитальном ускорителе научились ускорять электрон до такой степени, что он, фактически, догонял сам себя, то есть, не догонял, конечно, но начинал сам с собой взаимодействовать. Два электрона четко регистрировались, но если у одного изменить траекторию движения, или остановить его, второй исчезал, как будто его и не было. Интересный эффект. Чего он так дался УФСу, человеку от физики далекому, я не понимал.

Петрович, значит, сказал, что связь, видимо все равно остается, потому что при переходе закон сохранения вещества не нарушается. А УФС сказал: