Чтение онлайн

— Привет, Барсик.

Барсик отвернулся и ушёл в дом.

Это, по его меркам, было выражением огромной любви. Барсик никогда не уходил после приветствия с обиженным хвостом, как другие коты. Он уходил с гордо поднятым.

Из глубины дома раздалось:

— Полинушка приехала!

Папа.

Александр Александрович Светлов вышел в прихожую в тренировочных штанах, в свитере цвета «мама связала, потому что любит», с пультом от телевизора в одной руке и кружкой чая в другой. При виде меня он бросил пульт и кружку (мама,

я слышала, вздохнула на кухне) и обнял меня так, как может обнять только человек, для которого ты — самое любимое существо во вселенной.

— Полинушка моя приехала! Так, дай посмотрю. Худая? Худая. Я знал. Татьяна! Полина опять не ест!

— Папа, я ем.

— Татьяна! Полина говорит, что ест!

— Саша, не ори, я же на кухне, я слышу!

Из кухни вышла мама — в фартуке поверх простого синего платья, с волосами, собранными в высокий пучок (мама всегда так укладывает волосы, когда готовит, и это, я вам клянусь, одна из самых стабильных вещей в моей жизни). Татьяна Михайловна обняла меня молча, крепко, дольше, чем нужно, а потом отодвинула на расстояние вытянутой руки и посмотрела.

Просто посмотрела.

Молча.

Полминуты.

— Полинушка.

— Что?

— Ничего.

«Ничего» у моей мамы — это не «ничего». «Ничего» — это «я всё уже поняла, и я никогда тебе об этом не скажу, но мы обе знаем».

Я постаралась улыбнуться очень бодро.

— Мам, чем пахнет?

— Тёмная нога. Картошка. Грибы из леса от Вали. Селёдочка под шубой. Пироги — два, с капустой и с яблоками.

— Я тебя обожаю.

— Я тебя тоже, Полинушка.

Из гостиной раздался голос Антона:

— Слышу, любимая сестра приехала. И слышу, что любимой сестре тут же поднесли список меню. А когда я приехал, мне сказали «помой руки и неси овощи». Татьяна, я опять чувствую себя приёмным.

Я зашла в гостиную.

Антон лежал на диване в той позе, в которой могут лежать только старшие братья, то есть с одной ногой на полу, второй на спинке дивана, с пультом в одной руке и телефоном в другой. По телевизору шёл футбол. Антон в футболе ничего не понимал, но всегда его смотрел, потому что папа смотрел, и это была единственная сфера, в которой они с папой не спорили.

— Полинка!

— Антошка!

— Иди сюда, мелкая, обниму.

— Я не мелкая.

— Ты на четыре сантиметра ниже меня. И на три года младше. Ты мелкая по двум осям.

— Антон.

— Что?

— Я тебя ненавижу.

— Я тебя тоже. Иди обниму.

Я подошла. Антон сел на диване. Я плюхнулась рядом. Антон обнял меня одной рукой, не отрываясь от телефона, и сказал:

— Ну. Рассказывай.

— Что?

— Что-нибудь.

— Антон, я с прошлой недели ничего нового не выучила. Я работаю.

— Работаешь и работаешь, — сказал Антон, всё ещё не глядя на меня. — Папа третий день говорит, что у тебя там что-то происходит.

Я замерла.

— Что значит «происходит»?

— Полинка, я не знаю. Папа что-то увидел в твоих фото в инстаграме.

— Я не выкладывала ничего.

— Вот. Это его и насторожило.

Я

сидела на диване, в обнимку с Антоном, который смотрел футбол, в которого он не понимал, и слушала, как папа с мамой переговариваются на кухне. У меня было ровное, тёплое чувство, что я приехала домой. И одновременно отчётливое понимание, что я приехала в логово.

В очень любящее логово.

Но всё-таки.

За стол сели через двадцать минут.

Стол у мамы — это всегда отдельный спектакль. Тёмная нога с грибами в керамической плошке. Картошечка с укропом. Селёдка под шубой в стеклянной розетке. Огурчики собственного засола (солит мама, рецепт от прабабушки, по словам мамы — «без меры и любви»). Хлеб мамин. Пироги, точнее два, как мама обещала, лежали на отдельном блюде, прикрытые льняной салфеткой, как новорожденные.

Папа сел во главе стола. Мама справа. Антон напротив папы. Я — справа от мамы, рядом с Антоном.

Барсик сел отдельно. На свою специальную табуретку. С которой ему был виден весь стол, и где он каждое воскресенье ждал, что папа что-то ему «случайно уронит».

— Ну что, — сказал папа, разливая всем компот (он не любил вино за обедом, только вечером, и сейчас был день, и он считал это серьёзной деталью). — Полинушка. За работу твою. За твою новую жизнь.

— Спасибо, пап.

— Расскажи нам. По порядку. Только не общими словами. С деталями.

Я расслабилась немножко. По работе говорить я могла бесконечно, и эта тема была мне безопасна. Я рассказала про команду — про Диму, который ходит в худи под пиджаком, про Ирину Сергеевну с её термостаканом, про Серёжу в худи без пиджака, про Лену с татуировкой стрекозы, про Костю-домашнего, и наконец про Соню.

Папа слушал внимательно, кивал.

На Соне он остановился.

— Стажёрка, говоришь?

— Стажёрка.

— А диплом по чему пишет?

— По чему-то очень умному. Я даже название не выговорю.

— А ты её опекаешь.

— Опекаю.

— Полинушка, я очень рад. Это очень папина черта в тебе — опекать слабого, у которого внутри сильнее, чем у всех вокруг.

— Папа, ты сейчас сказал что-то такое, что я не могу обработать.

— Сказал. Запомни. Я говорю мудрые вещи раз в год.

— А разве не раз в неделю?

— Раз в неделю я говорю смешные. Это совершенно другая категория. Не путай папу.

Мама хихикнула в свою тарелку.

Антон взял огурец. Хрустнул. Прожевал.

— А что там с новыми владельцами? — спросил он очень буднично, как будто между делом, как будто это его не очень интересует. — Я слышал, трое. Молодые. Активные.

Я постаралась пожать плечами.

— Ну, трое. Молодые. Активные. Купили компанию летом, я там как раз только успела вернуться, представь.

— Я кого-то из них знаю?

— Откуда?

— Полинка, я работаю с папой. У нас тут небольшое сообщество. Я кого-то из них точно знаю. Назови имена.

Я почувствовала, как мама очень незаметно перестала жевать.