Сердце Малого Льва
Шрифт:
не сошел.
Он посмотрел на Анастеллу. Прелестная дочка Кера не замечала его в упор. Она сидела
рядом с матерью по другую сторону стола и пыталась накормить хнычущую зеленую куколку.
Свои пышные белые волосы она коротко постригла и теперь была похожа на мальчишку.
– О чем шепчетесь?
– наклонился к ним Ольгерд.
Их пьющая троица наконец-то была в сборе. Он подставил свой бокал.
– О войне, - усмехнулся Руэрто.
– Да, уж лучше б война...
– Заткнитесь, - фыркнул Эдгар, - вы просто глупцы
– Да уж, конечно!
– Ол, давай измажем его тортом?
– предложил Руэрто, - всё равно его никто не ест.
– Лучше зеленым соусом, - сказал Оорл, - он ведь у нас теперь почти что лисвис!
– А может, прирежем его из зависти? У него сразу два сына, а у нас и по одному не
наскребется. Совсем обнаглел!
– Он скоро сам повесится. Или этот чертенок с кинжалом его прирежет.
– Я так и знал, - Эдгар вздохнул и поднял бокал, - что вы меня любите, уважаете и
поддерживаете. Спасибо вам, дорогие друзья!
Вообще вся эта история с женитьбой Руэрто не нравилась. Как, впрочем, и никому из
присутствующих. Одним махом этот шустрый молодожен умудрился рассорить полдинастии.
Можно было не сомневаться, что Ингерда теперь поругается с Лецием, а Зела с Ричардом. Герц,
как фанатичный обожатель своей бабули, впадет в очередной протест и перестанет слушаться
даже старшего брата, единственного человека, которого он когда-либо слушался. Риция будет
ревновать своего Ольгерда к Кантине по той простой причине, что она ревнует его ко всем
красивым женщинам... А им с Ольгердом предстоит потерять классного собутыльника, потому
как, какой же из порядочного семьянина собутыльник?
– Слушай, семьянин, - сказал Нрис, выразительно откручивая Эдгару пуговицу на камзоле, -
если ты сегодня вечером не явишься ко мне, в убогую обитель старого холостяка, то я буду
считать тебя потерянным для общества. Понял?
– Идет, - на удивление шустро согласился Эдгар, - я вам должен сообщить кое-что очень
важное.
– Как?!
– схватился за сердце Руэрто, - еще?!
– Он и тебе привез зеленую жену с выводком лягушат, - усмехнулся Ольгерд.
– Мне и белой не надо! Я лучше за него порадуюсь!
– Кончайте вы ваши шутки!
– разозлился наконец Эдгар, - надоело!
– Извини, а кто всё это начал? Кто всех нас тут собрал?
– Катись ты!
Дальше они видели только спину нервного молодожена.
– Он не придет, - покачал головой Ольгерд, - все-таки первая брачная ночь на Пьелле.
– Посмотри на него, - усмехнулся Руэрто, - судя по его усталой роже, брачных ночей у него
было больше, чем нужно... слушай, как он умудряется спать с лисвийкой? Они ж как кипяток?
– 246 -
– Вечером спросим. Если придет.
Анастелла взглянула мельком и отвернулась. Ее розовое ушко пылало, выбиваясь из
коротких светлых завитушек. Он был пьян, поэтому подошел к ней. Поэтому наклонился прямо
к
этому нежному ушку.– Ты меня вообще не собираешься замечать, Стелла?
Она вздрогнула и покраснела еще больше.
– Тебя трудно не заметить. Ты разодет как павлин.
– И на том спасибо.
– Пожалуйста.
Короткий получился разговор и глупый. Сначала он еще порывался объяснить ей, что тогда
в вестибюле общежития все произошло случайно. Но потом подумал: зачем? Он всё равно
пошел потом к Оливии. Эта дьяволица интересовала его гораздо больше, чем прелестная юная
художница, как бы это ни было досадно для всех окружающих.
Он посмотрел на Кантину и подумал, что Эдгара в чем-то понимает. Дьяволицы как-то по-
особому привлекательны, особенно, если они еще и стервы.
За окнами быстро стемнело. Мокрый снег прилипал к стеклам, словно пытаясь заглянуть в
яркий и торжественный зал. Гости, те, кто не ушел сразу, начали расходиться. Этот момент
всегда навевал на Руэрто грусть. Он ненавидел, когда праздник кончался, когда разлетались
друзья, и наступала внезапная тишина.
– До вечера, - сказал он Эдгару, на этот раз серьезно, - нам тоже есть, что тебе порассказать.
– Уверен, мои новости покруче.
– Ты и сам покруче, - снова не удержался от насмешки Руэрто, - куда уж нам с Ольгердом!
Улетели Кера, потом семейство Конса, потом Ольгерд с Рицией. Нрис стоял один посреди
огромного зала и чувствовал, что ему совершенно не хочется возвращаться одному в свой дом,
в свой роскошный, утонченный, увешанный картинами и утыканный голограммами музей.
Скорее уж тянуло на кладбище.
За окном становилось всё сквернее. Он выпил еще рюмку на дорожку, сунул в карман
уцелевший лимон и, зажмурившись, точно в ледяную воду, прыгнул в вестибюль женского
общежития.
Время было подходящее: занятия в университете уже закончились, а вечерняя смена в
Центре еще не началась. Студенточки деловито шмыгали по коридорам в халатах и тапочках, с
кастрюлями подмышкой, с питательными масками на лицах и с полотенцами на головах. Эту
изнанку девичьей жизни ему, пожалуй, видеть не следовало.
Оливия долго не открывала, но он уже чувствовал, что она там, за дверью. Что-то тянуло
его сюда неумолимо, то ли загадка, то ли непонятная опасность, то ли мокрый снег за окном и
внезапный приступ одиночества. А может, просто бутылка коньяка, распитая на троих.
Наконец дверь отворилась. Дьяволица стояла с мокрыми волосами, в желтеньком халатике
за двадцать юн, потертом, порванно-зашитом и почти прозрачном.
– Не хотела вас впускать, - сказала она, - но потом поняла, что вы же всё равно войдете.
У нее уютно горела простая лампочка в красном абажуре над кухонным столиком, и пахло
чем-то жареным.
– Я уже вошел, - сказал он, глядя ей в глаза.