Сачлы (Книга 3)
Шрифт:
Да, все эти дни, когда она, Нанагыз, общалась с Фирюзой, она была, можно сказать, счастлива. Не за себя. За Рухсару.
Ну, значит, и за себя... Уж так повелось на свете... Матери близко принимают к сердцу радости и невзгоды детей.
Чувствовало материнское сердце, что пришла к ее дочери та большая любовь^что приходит к человеку только раз в жизни - пусть даже не сразу, среди других сердечных преходящих увлечений. Чувствовала Нанагыз, что они с Фирюзой и вправду породнятся, по-настоящему...
Это ли не родство, когда, скажем, рождается на свет младенец, в котором смешалась кровь двух родов, который
Да, уверена была Нанагыз, что она и Фирюза породнятся. Скоро. Очень скоро!..
Потом... эта весть... Будто крыло гигантской черной птицы накрыло город...
Жуткая весть!.. И такая неотвратимая!.. Убит Хосров!..
Будут другие дни, другие ночи. Все на земле будет так, как было. Будет жить она, Нанагыз. Будет жить ее дочь Рухсара. Будет жить Фирюза, мать Хосрова. Но не будет Хосрова. Никогда! Уже никогда!
И никогда у нее и Фирюзы не будет общих внучат. И никогда у ее дочери Рухсары не будет такой - пусть короткой, но яркой, большой - любви!
Хотя кто смеет утверждать это точно, Нанагыз?.. Жизнь непостижима в безграничности и величии своего чуда!
Сразу же, услышав о смерти Хосрова, Нанагыз, вся в слезах, причитая как безумная, кинулась бежать по улицам города к дому Фирюзы. Горе ее было так же велико, как если бы ей сказали о кончине Рухсары. За эти несколько дней Хосров и Рухсара стали для нее как бы едины. И это понятно! Нанагыз верила: Рухсара и Хосров предназначены один для другого!.. Ведь их будущие дети - это ее внуки, которых она уже, можно сказать, видела, ласкала, баюкала в колыбели...
Она, задыхаясь, бежала к дому Фирюзы. Ей казалось, она может не успеть. Боялась, что Фирюза уже умерла от горя. Страх ее достиг наивысшего предела, когда она, подбежав к ставшему ей за последние дни таким родным дому, у крыльца которого собралась толпа народа, не услышала сквозь настежь распахнутую дверь ни плача, ни стонов.
Люди с печальными лицами расступились перед ней.
Нанагыз, сдерживая себя, перестав слезно голосить, поднялась на крыльцо, вошла в притихший дом и только тут услышала какой-то голос. Но это был не плач, не причитание - именно голос. Негромкий. Какой-то странный, монотонный. Это был голос Фирюзы - она узнала его.
Миновав коридорчик, служивший прихожей, Нанагыз переступила порог комнаты и замерла...
Фирюза сидела на стуле у окна, в цветной шали, в легком демисезонном пальтишке, будто собралась в дорогу. Смотрела на улицу, где стояла притихшая толпа, и, протягивая к людям руку, держа ладонь лодочкой, негромко повторяла только одно слово: "Сынок... сынок... сынок..." Будто звала. На все лады, каждый раз с новой интонацией - то нежно, то жалобно, то настойчиво, то с болью, то с отчаянием, то с мольбой, то с укором.., "Сын-о-о-ок!.. Сы-ы-ыно-о-ок..." И не было этому конца.
Ее, Нанагыз, Фирюза не узнала. Взглянула в ее сторону, протянула к ней руку, все с теми же словами: "Сынок... Сыно-о-ок!.. Сы-ыно-ок!"
И на другой день, с утра до вечера, не переставая, твердила Фирюза только одно это слово. "Сынок!.. Сы-ынок... Сыно-о-ок!.." С разной интонацией в голосе. И все так же держала ладонь - лодочкой, словно звала, обращалась
к Хосрову, а он ее не слышал, не хотел подойти - успокоить мать.Фирюза от горя тронулась умом.
Нанагыз вспоминает...
Спустя три дня горожане встречали отряд победителей. Это было ближе к вечеру. Тело Джафара Махмудова родственники сразу же увезли к себе в Карыкышлак, чтобы предать земле рядом с прахом предков,- таков обычай горцев.
А гроб с телом Хосрова, обитый красным и черным шелком, в этот же вечер установили в городском клубе. И люди шли прощаться с ним, шел весь город. У гроба, застыв, стояли в почетном карауле мужчины с винтовками.
На другой день под вечер город хоронил Хосрова. Кладбище превратилось в людское море. Были речи. Было много цветов. Было много слез. Под конец прогремели ружейные залпы.
После похорон она и Рухсара пошли к дому Фирюзы. Здесь уже многое изменилось. Приехали дед и бабка Хосрова - родители Фирюзы, многочисленные родственники, можно сказать -- бесчисленные. У дома собралась вся деревня Ахмедли. Но Фирюза по-прежнему никого не узнавала, продолжала с неистощимым упорством звать сына, протягивая то к одному, то к другому ладонь, сложенную лодочкой: "Сынок... Сы-ыно-о-ок!.. Сыно-о-ок!.."
Нанагыз обратила внимание: здесь, в доме Фирюзы, Рухсара перестала плакать.
Может, на дочь подействовало безумие Фирюзы?.. Может, она поняла, что, как бы ни было велико ее собственное горе, оно несравнимо с горем женщины, давшей жизнь Хосрову, который и был по существу для нее этой самой жизнью?..
Как бы там ни было, а с того вечера она, Нанагыз, ни разу не видела слез на лице Рухсары. Они словно навсегда иссякли. В первые дни дочь была замкнута, подавлена. Потом постепенно начала оттаивать.
Нанагыз в который уже раз тяжко вздыхает, предаваясь этим своим мыслям, не сводя глаз с дочери, забыв про свое шитье.
– Доченька!..- Нанагыз нарушила молчание.- Рухсара!..
Девушка вышла из оцепенения, повернула голову к матери.
Но она все еще была не с ней, не здесь, не в этой маленькой комнатке. Взгляд Рухсары был рассеян. Она смотрела как-то отчужденно, словно еще не увидела мать. Вот наконец вернулась к ней.
Откуда?
Может, с той таинственной, залитой лунным светом поляны - за деревней Умудлу, где они с Хосровом отдыхали у родника; она сидела на камне на свернутом вчетверо хурджуне, он - напротив нее, читал ей стихи Блока и Пушкина?..
Может, с другой поляны,- большой, залитой солнцем, где под кустом лещины стояла грациозная серая косуля и объедала листочки, где потом Хосров учил ее стрелять из карабина?..
Или с Красных скал, где гремел бой противно тинькали, свистели пули маленькие, невидимые глазу, но такие коварные и страшные, как укус гюрзы; где была смерть - тоже невидимка, металась, как шальная, туда и сюда - от бандитов к ним, равнодушная, тупая и безжалостная, размахивала как попало во все стороны своей косой и... наткнулась на Хосрова, ее, Рухсары, Хосрова!.. и уже ничего не поправишь!., никогда!., ничем!., ибо живая вода, увы, существует только в сказках; где Хосров, с помутневшим взором, превозмогая боль, согревая льющейся из раны кровью ее руку, шептал побелевшими губами: "Милая... люблю тебя... очень... всегда любил... как только увидел..."?..