Продам май (сборник)
Шрифт:
И неожиданно — пули стихают. Умолкают. Вот так, сами по себе. Солдаты щелкают крючками, трясут автоматы — напрасно, оружие не слушается своих хозяев.
Он идет — прямо под пулеметный огонь, вблизи видно, идет босиком, как будто не чувствует раскаленного жара пустыни. Идет — навстречу рокоту пулемета, выстрелы умолкают.
В полуразрушенном городе наступает непривычная тишина. Жуткая. Пугающая. Люди как будто только сейчас начинают понимать — что они делали… кто-то гнал их сюда… зачем… зачем…
Низкий гул разрывает небо, давит к земле. Сжимаются сердца — от близкой смерти, там, под облаками, где…
Он
Он идет — куда-то к востоку, навстречу рокочущим танкам…
— Стоп, стоп, что вы мне мульки крутите?
— Опять не так?
— Спрашиваете? Ой, вы меня с ума сведете… сейчас все полы мыть пойдете… куда подальше. Что вы мне какого-то супермена подсунули? Вы ему еще трусы поверх штанов наденьте, и плащ ему, и что там еще… и пущай он у вас тут летает… только уже без меня.
— А… как надо-то, вы мне скажите…
— Да не знаю я, как надо, у меня-то что спрашиваете? Ох, черт бы вас всех драл, третью неделю сидим… сколько их там еще?
— Да… конца и края нет… прут и прут.
— Блин, как на фабрике звезд… никогда бы не думал, что столько желающих будет…
— Да… давайте уже возьмем какого-нибудь, и ладно… хоть этого, который…
— Какого этого? Какого этого? Вы хоть понимаете, что нельзя брать какого этого? Хоть понимаете, кого мы ищем? Кого выбираем? Это вам не кикимору болотную играть… на детском утреннике… Вы хоть понимаете, что нужен он… Он… единственный! А вы тут кого суете? Ну вас на фиг!
— Вы… куда?
— На Кудыкину гору… воровать помидоры. Вам, значит, можно отдыхать, а я тут до потери пульса сидеть должен?
Раздевалка распахивается — как-то неожиданно, вот черт, никак не думал, что режиссер туда пойдет… подскакиваю, понимаю — спрятаться не успею…
— Ты тут какого делаешь?
И как-то не хочется объяснять, что больше ночевать негде…
— Э-э… вам разнорабочие не нужны? Я тут по объявлению…
— Ври больше, по объявлению он… вон пошел, я сказал, тебя еще не хватало… стой, карманы вывернул!
Чувствую, что краснею. Нет, почему считается, что если человеку жить негде, и без работы сидишь, так обязательно — ворюга?
— Стой!
Ну, что еще… оборачиваюсь… смотрю на столик с недоеденным курчонком, все переворачивается внутри.
— Ну-ка… иди на площадку.
Сердце прыгает. Хоть площадку подметать буду, хоть на курчонка такого хватит…
— Пройдись-ка… вот так… ага… руки подними.
— Чего?
— Руки подними.
— Так?
— Ага… сядь. Вон, в кресло. Ага, вот так… вон, яблоко из вазы возьми… Так, я сказал возьми, а не ешь… Мать твою, они ненастоящие… ну давай, давай, еще папье-маше наешься, чтобы у тебя все кишки склеились… Встань… пройдись… ага… теперь на колени встань.
— Чего-о?
— На колени встань.
— Еще не хватало. Хорош издеваться-то!
— Ну что тебе, трудно, что ли? Встань, пожалуйста… уж очень тебя прошу. Вот так. Руки сложи… глаза вверх. Ага… есть.
— Что?
— Мы нашли его. Так… парень… как тебя… неважно… сейчас в буфет иди, поешь там… скажи, я накормить велел… и скажи, чтобы комнату тебе дали. Завтра в семь чтобы здесь был, на площадке.
— А… одеть его во что?
— Да ни во что, так
хорош… брюки, рубашонка…— Какой-то он очень… простой.
— В том-то и дело… он и должен быть простой… как все…
Холодеет душа.
— Но… я не умею.
— Нечего тут уметь.
— Но я… никогда не играл.
— Вот этого не надо ни в коем случае. Не играть надо. Быть. Просто… быть.
Просто быть…
Вот это я хорошо запомнил. Все время повторял про себя — когда первый раз выпал в мир людей, такой жуткий, такой непривычный. Такой пугающий… Вроде все как у людей, а так и кажется, что все вокруг оборачиваются на меня, смотрят…Да и то сказать, одно дело — там, в тонких мирах, подражать человеку, одеваться, как человек, другое дело — среди людей…
Боязно…
Еще раз перебираю в памяти все запреты. Ходить по земле, ни в коем случае не летать, ходить только сквозь двери, а не сквозь стены, если долго находишься на людях, все едят, и ты ешь, все спать ложатся, и ты ложись…
Тревожно…
Хоть не настоящее у меня тело, так, оболочка, иллюзия, все равно — тяготит, все равно — сбросить бы, взмыть к облакам…
Хоть там и сдержали свое слово, что меня не бросят, дали с собой помощников — все равно боязно. Да и помощникам вроде как не лучше, жмутся ко мне, пугливо оглядываются…
Заходим в пустое кафе. Заказываю тосты — просто чтобы убедиться, что не разучился есть. После тонкого мира очень сложно привыкнуть…
Едим. Молчим. Не о чем говорить, задача ясна. Включаю телефон, захожу в Яндекс, открываю тоненькую книжонку, где написано, что я должен делать…
«И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.
Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое…»
Допиваем кофе. Расплачиваемся. Вроде все правильно, все как у людей. И все-таки не удерживаюсь, трогаю темя, там, где отметина, на ощупь даже не чувствуется, что три шестерки…
2012 г.
Последние дни питомника
Человек подобен коралловому полипу, его единственное предначертание — это возводить пространные великолепные здания минералов, чтобы луна могла освещать их после его смерти.
— Не загрызут они меня там?
— Да не должны вроде… Нет, поначалу-то, конечно, страшные они… — бригадир оценивающе посмотрел на меня. — Я когда первый раз к ним вошел, вообще чуть со страху не рехнулся… Мне кричат, давай, вперед иди, скорлупы забирай, а я стою, ни туда, ни сюда, а твари эти уже вокруг меня так и вьются, так и вьются…
— Страшные?
— Конечно, страшные… У нас, думаешь, что это объявление каждый день вешают, мол, требуется работник в питомнике? Тут половина из тех, кто приходит, не выдерживают… один раз к ним зайдут, и все, и больше ни ногой… Девушка какая-то пришла, вообще в обморок хлопнулась, с тех пор вообще женщин не берем… Кому это надо, еще сердце у кого-нибудь остановится…