Поведай сыну своему
Шрифт:
– Папочка, милый, ты за нас не бойся!
– прерывистый Люсин голос слился с тихим плачем Голды и Этл.
– Они не победят нас. Вот увидишь!
Люсенька говорила и все больше распалялась. Она уже представляла себе гебит-комиссара и его жандармов, Рудько и его полицаев совсем не такими, какими они были еще вчера, когда они втроем работали на разборке очередного дома в местечке.
– Летом я видела очень много огромных наших самолетов, - с убеждением и скороговоркой продолжала Люся.
– Их было знаешь как много? Когда они пролетали над Ружином, было аж темно на улице. Они обязательно прилетят, и очень скоро!
Она говорила, а возбужденное юношеское воображение рисовало все это уже в деталях.
– "Что это с немцами и полицаями
– А потом, папочка, - глаза у Люси разгорались в непреклонной вере, а голос крепчал и крепчал, - у нас еще есть очень много мощных танков. Пройдет совсем немного времени, и всех их прогонят с нашей земли. Скоро, очень скоро вернутся наши! А с ними вернется и наш Мендл!
Остальное она видела уж совсем явственно:
В Ружин на полном ходу врываются советские танки, а из люка одного из них встает во весь рост... Мендл - мужественный, загорелый, высокий, стройный. И как же ладно сидит на нем военная форма!..
В том месте, где крутая дорожка выходила на кладбище, быстро поднимался, как бы внезапно вырастая из-под земли, темный силуэт человека. Усиливающиеся потоки проливного дождя размывали его очертания. Они были расплывчаты и неопределенны.
Человек стремительно несся навстречу стоящим у памятника женщинам. Дождь был настолько обильным, что заливал глаза, и черная мелькающая фигура приближающегося человека пугала своей загадочностью. Ледяное оцепенение охватило Этл.
Человек приближался, и можно было уже разглядеть походку, жесты. Он был одет в темную, не по возрасту, большую, болтающуюся на нем куртку. С правого рукава свисал оторванный лацкан. Ворот широко расстегнутый. О чем-то он кричал, протянув вперед свои руки, но крупные капли дождя, падая на землю, создавали сплошной шум и заглушали его.
Этл встрепенулась, сбросила с себя скованность. Она стала присматриваться к бегущему к ним человеку. Слегка раскачивающиеся шаги, закинутая назад голова.
– Боже праведный!!!
– слетело с ее уст.
Перед ними остановился, задыхаясь от быстрого бега по крутой тропе вверх, грязный, оборванный, взлохмаченный, с тенью глубокой вины в широко открытых глазах, бледный, сгорбленный, до костей исхудавший Мендель.
Это был уже другой Ружин. Война ураганом пронеслась над маленьким местечком. Полуразрушенный, притихший, настороженный, совсем чужой, с новыми хозяевами - гебит-комиссариатом, жандармерией, полицией. Часть жителей ушло на фронт и отступило вместе с частями Красной Армии, другие поменяли место жительства, чтобы немцы по доносу не расквитались с ними за их коммунистическое прошлое. Небольшая часть еврейского населения успела эвакуироваться, остальные, в основном беднота, остались на месте и уже успели пережить погром и расстрел. Оставшихся в живых переселили в гетто.
Два дня длился рассказ о чудовищных кровавых событиях в местечке. Вспоминали погибших. Среди них были школьные товарищи, которым так и не суждено было дожить даже до совершеннолетнего возраста.
– Представляешь себе такое, - рассказывала мать Менделю, - ночью наши ушли. А наутро - никого. Правда, говорили, что на рассвете появлялись несколько немецких мотоциклистов, которые тут же покинули Ружин и удалились обратно в сторону Казатина. К середине дня на площади, в центре, начали собираться люди. Менделе, милый ты мой сыночек, рассказать тебе - так не поверишь. Они пришли с рушниками и огромной паляницей, чтобы встретить немцев хлебом-солью. И знаешь, кто был среди них? Ты скажешь - я что-то напутала? Нет, нет! К сожалению, ты скоро в этом убедишься. Помнишь, вместе с тобой в одном классе - такой робкий, молчаливый, с прыщами на лице Павло Чумак, потом Заслян. А еще...
Мать прервала рассказ и закрыла глаза.
Сквозь сомкнутые, дрожащие ресницы проступили слезы.– Дорогой мой мальчик! Или я с ума сошла и ничего не понимаю... Ну ладно Чумак, Заслян, но такие культурные и воспитанные ребята, как Боря Грыбинский, Леня Гусько?
Мендл вскочил с места.
– Не может быть!!!
– воскликнул он.
– Право, я не знаю, что творится в этом мире, - тяжело вздохнула мать.
– Но эти стояли как бы в стороне. А вот главными были знаешь кто? Рудько и Осадчий! Вспомни кражу в папином магазине, Верховню. Почти все в Ружине считали их убийцами твоего отца. Но суд это не признал. Они отсидели срок и незадолго до войны были выпущены из тюрьмы. Сынок, прошу тебя, остерегайся их. Рудько теперь начальник полиции, а Осадчий и Чумак - полицаи. Собственными руками расстреливали евреев во время погрома. А твои бывшие школьные друзья Боря и Леня теперь в районной фашистской газете. Борис главный редактор газеты, а Леня - ее корреспондент.
Мендл нервно заходил по комнате, потом остановился, резко повернулся к матери лицом.
– Нет, мать, не могу поверить! Не в состоянии. Ты что-то путаешь.
Этл смотрела на сына, глубоко взволнованного этим известием, и не знала, что ей делать - то ли доводить разговор до конца или пожалеть его. Сколько горя и несчастья свалилось за каких-нибудь несколько месяцев на его молодые неокрепшие еще плечи!?
– Мама, мамочка! Тебе кто-то рассказал, а ты поверила?
Вместо ответа Этл встала, молча подошла к полке, достала газету и протянула ее сыну.
– Читай передовую.
Мендл почти вырвал газету из рук матери, потом помедлил немного, растеряно, недоверчиво заглянул в родные глаза. Ему страшно было начать читать.
Борис Грыбинский! Какие стихи он писал в школе! Сколько в них было силы, красоты, познавательного, любви к своему, украинскому, народу, его культуре и искусству!?
Мендл ценил стихи Бориса.
Грыбинский был, безусловно, талантлив. Так считали не только его товарищи, но и учителя. Свои стихи он часто читал на литературном кружке, которым руководила Эвелина Матвеевна, учительница русского языка и литературы.
Однажды Борис проявил себя как настоящий друг. Как-то в очередной раз собрался литературный кружок. На этот раз свое стихотворение читал Мендл. Оно было посвящено Петру I, Полтавской битве. Сочинял Мендл его долго около двух месяцев. Много прочитал о Петре I и был уверен, что его сочинение удалось. Естественно, ему очень хотелось поразить любимую учительницу, своих товарищей.
Закончил он читать свое стихотворение и с замиранием сердца ждал. К немалому своему удивлению, Мендл услышал: "Лучше, если бы стих был похуже, но свой. А ты, Мендл, много позаимствовал у разных поэтов". Это был голос самой уважаемой им учительницы, Эвелины Матвеевны. У Менделя вскипела кровь - его обвинили, не больше и не меньше, как в нечестном поступке, плагиате. Стрелой его вынесло из класса. Он побежал через школьный сад в поле. Через некоторое время он увидел бегущего за ним Бориса. Они посидели на придорожной траве. В трудную минуту товарищ оказался рядом. "Поверь, - с сердцем сказал своему другу Мендл, - ни одной чужой строки там нет". Ему стало как-то легче на душе. Впоследствии Мендл не раз вспоминал этот благородный поступок Бориса.
В школе Борис дружил с Леней. Борис не вел ни пионерской, ни комсомольской работы и стоял в стороне от всего этого. Гусько, напротив, был душой любого собрания, митинга. Леня был штатным оратором. Он всегда выступал с пламенной патриотической речью. Так было, когда принимали сталинскую конституцию, когда встречали челюскинцев. И каждое его выступление кончалось, конечно, славословием в честь великого друга украинских детей товарища Постышева и вождя народов Сталина.
Леня жил у дедушки с бабушкой. Родители его были репрессированы. Но это от него тщательно скрывали. Ему сказали, что они выполняют секретное, ответственное правительственное задание, и он гордился ими.