Поведай сыну своему
Шрифт:
– Привет великому комбинатору! Какие новости?
– спросил его как-то Сережа, только что вернувшийся домой. Он деловито ворвался в комнату из кухни с горячей сковородкой, на которой весьма аппетитно еще шипела жареная картошка. Время подбиралось уже к полуночи. Мендл только лег в свою кровать и держал в руке томик Мопассана.
– Да так, - уклончиво ответил Мендл, к которому относился этот вопрос. Он не в силах был оторваться от сочных, растравляющих юношеское воображение строк "Пышки", написанной великим мастером любовных коллизий.
– Ты сегодня в поликлинику-то ходил? Что тебе Львович сказал? Или уже справку получил?
–
– Ну, брат, жаловаться на здоровье и читать такое... Я бы на месте Моисея Львовича порекомендовал, как ты и просишь, отчислить тебя с химического, но направить на земляные работы.
Сергей громко и с наслаждением рассмеялся. Не выдержал и Петр, который, как всегда, сидел в своем углу за книгой, окутанный папиросным дымом.
– Ух, и устал же я сегодня! Проголодался, как зверь, но четвертый лист закончил точно в срок. Завтра сдавать.
Не дождавшись ответа, Сергей сел за стол и с жадностью набросился на свой ужин.
– Вы-то ужинали?
– спохватился он.
– Петька, ты вот весь бледный и в прыщах ходишь от непрерывной зубрежки. И потом все дымишь и дымишь. Так нельзя, друг! Бросай это дело и садись за стол. А ты, Мендл, - тебе лучше, наверное, поголодать. Впрочем, если ответишь мне все-таки, то поделюсь. Так и быть! Картошки хватит. Что это вы молчите, сговорились что ли?
– взорвался Сергей, держа застывшую в воздухе вилку с наколотой на ней картошкой.
Запах лука, поджаренного на настоящем подсолнечном масле, присланном из деревни, вполне способен был ослабить волю еще растущего молодого организма. Мендл неторопливо отложил книгу в сторону и с трудом, сквозь впечатление о прочитанном, стал соображать, отчего Сережа расшумелся, чувствуя при этом, что он, пожалуй, с удовольствием принял бы приглашение поесть, хотя недавно поужинал.
Сергей и Мендл постоянно получали посылки из дома. Петр же принципиально отказывался от помощи родителей и вел полуголодную жизнь. Первым отозвался Мендл.
– Ну, чего ты тут бузишь? Не видишь, человек занимается. Серьезный человек, не то, что некоторые: я, дескать, устал, закончил лист и все такое. А вот чей лист - не говоришь.
– Мендл, продолжая свою язвительную речь, незаметно подсел к столу, взял лежащую там вилку и принялся есть вместе с Сергеем картошку.
– Слушай, Петро! Да оторвись ты, наконец, от своего магнетизма и перестань курить, а то весь позеленел уже.
Высокий, худой Петро, выглядевший много старше своих товарищей, встал и сквозь мудрую улыбку стал молча наблюдать за возникшей перепалкой, продолжая запускать вверх кольца табачного дыма. А Мендл продолжал:
– Ты сегодня, Петька, сидишь целый день дома и зубришь свою физику и не знаешь, какая опасность нависла над нашим с тобой другом.
Сергей навострил уши и изобразил крайнее удивление на лице.
– Так вот, сижу я в чертежном зале, но только в другом конце, и что же я вижу? Наш с тобой Сергей хлопочет совсем не там, где мы привыкли его видеть, совсем не за тем столом, где наколот его лист.
– Первый раз в жизни вижу мужика сплетника, - сокрушался Сережа и в поисках сочувствия повернулся лицом к Петру. Потом к Менделю:
– Ты лучше расскажи о своих хитрых трюках с медициной.
– Согласен, но об этом потом. А теперь принципиальный вопрос. Значит, так, - что ты нам говорил
как-то в горячем споре? Сокрушался по поводу того, что евреев на Украине всего два процента, а в нашем институте их почти двадцать. И что ты с этим согласиться не можешь - Украина прежде всего для украинцев. Так, что ли?– Никак не пойму, куда это ты гнешь? Да, я и сейчас так считаю.
Петро насторожился и перестал дымить. Он ненавидел политические споры и никогда в них не участвовал.
– Значит, так считаешь и теперь!? А комсомол тебя чему учит?
– Мендл поднял высоко над головой правую руку с вилкой и продолжал, чеканя каждое слово: - Краеугольным камнем Советской власти является...
– Мендл посмотрел по очереди на каждого из своих собеседников.
– Что? Интер-на-цио-на-лизм!
– Правильно, - парировал Сергей, - но вкупе с элементарной справедливостью. От этих принципов я не отступлюсь.
– Вот что, хлопцы, вам пора спать, а я еще позанимаюсь, - сказал Петро, направляясь в свой угол.
– Ах, принципы... не отступишься? Так вот, в одно прекрасное мгновенье мимо нашего Сережи промелькнули розовые щечки и стройные ножки и этот гордый, независимый человек из славного Чернобыля на моих глазах превращается в жалкого раба, пропадает в чертежном зале и вычерчивает листы, один за другим. И чьи же? Как ты думаешь, Петр? Отнюдь не свои, нет! А одной из прекраснейших дочерей древнейшего народа по фамилии Бронштейн. Представляешь? И при этом не соизволит даже потрудиться подумать о том, что, если была бы, как хочет того наш герой, установлена двухпроцентная норма, то счастье его могло бы и не состояться!
Взрыв дружного хохота развеял чуть было не накалившуюся атмосферу.
– Ну, хорошо, - сказал Сергей, успокоившись, - а теперь, как обещал, давай о своих делах.
– Да что там говорить?!
– Мендл тяжело вздохнул.
– Добродушный, милый Львович, который пользуется таким авторитетом у наших девчонок и по каждому пустячному поводу освобождает их от физкультуры, усадил меня и стал долго и упорно просматривать все мои анализы. Потом оторвался от бумаг, блеснул своими очками и заявил с тошнотворной интеллигентностью, что я вполне здоров и поэтому он не в состоянии удовлетворить мою просьбу. Ему, медику, наплевать на то, что эти дымящие колбы, пробирки, а, главное, совершенно не поддающиеся никакой логике длиннющие химические формулы могут запросто погубить самый яркий талант.
– Так вот, талантище наш яркий, я бы, например, никогда не стал бы хитрить перед директором на собеседовании, когда принимали в институт, либо факультет по душе, либо ничего.
– Сережа встал и удалился с пустой сковородкой на кухню, не подозревая какой удар он нанес Менделю.
Мендл остался сидеть за столом. Он механически раскатывал на столе хлебную крошку, разглядывая ее, и вспоминал, каким победителем он приехал на каникулы в Ружин, с какой гордостью мать рассказывала всем об успехе своего сына. Это он подарил маме счастливые минуты в ее тяжелой, вдовьей жизни. Это он сумел приоткрыть надежду на то, что со временем он сможет облегчить ее судьбу, взяв часть заботы о семье на себя. А сестры? Люсенька что ни день предлагала братику сходить с ним в кино, брала его под руку и оставалась все время висеть на нем. Ее глазки с радостным блеском обегали всех встречных, которые отвечали ей тем же, так как они, и вообще все местечко, уже знали об успехах их земляка.