Поведай сыну своему
Шрифт:
На пляже было людно и шумно. Молодые, здоровые парни с криком, переходящим иногда в ругательства, гоняли по песку футбольный мяч. Выстроившись в круг, веселая кампания играла в волейбол. Добропорядочные семьи сразу принимались за свои прихваченные из дома съестные припасы. Мамы и бабушки громко призывали своих непокорных детей и внуков долго не купаться, надевать панамку на голову, не пить сырую воду. Картежники примостились у самой воды и с азартом перебрасывались картами и остротами, а в конце каждого кона поднимали страшный тарарам, заставляя проигравшего прыгать в воду с криком: "Я - армянский дурак!"
А по
Отчего ты спросишь,
Я всегда в печали,
Слезы подступая,
Льются через край.
У меня есть сердце,
А у сердца песня,
А у песни тайна, тайна эта - ты.
После первого купания Мендл и Ульяна лежали на песчаном пригорке, смотрели на проплывающие мимо лодки, баржи, а иногда и пароходы. Хорошо было совсем расслабиться и говорить о том, что взбредет в голову.
– Мен, а Мен! Почему тебя называют человеком? Разве просто так не видно, что ты человек?
– Видно, - коротко ответил Мендель.
– А вот и не видно, - стукнула маленьким своим кулачком по песку Ульяна.
– Вроде мы недавно здесь, а ты, кажется, уже перегрелась на солнышке.
– Нет, это просто возмутительно: я умираю от жажды, а он меня еще и оскорбляет.
Мендель вытащил из кармана брюк монету, подошел к стоящему рядом лотку и вернулся к Ульяне со стаканом шипящей газировки.
Она отхлебнула глоток и продолжала свое.
– Теперь я вижу - ты действительно "Мен", - что тебе на английском, на немецком и даже на твоем родном, еврейском.
Мендл вдруг громко засмеялся.
– Ты чего?
– Я вспомнил, как меня выгнали с урока немецкого языка.
– За что же?
– Помнишь Генриховну?
– Как же, "Сушеную Воблу"? Такое не забудешь.
– Она дала мне прочитать и перевести абзац с немецкого. А я пыхтел, пыхтел, аж вспотел, потерял нить и вместо слова "социализм" случайно употребил слово "капитализм" и получилось: - Мендл оглянулся вокруг и убавил голос, - "...только капитализм может по-настоящему обеспечить свободу личности..."
Ульяна громко засмеялась.
– А она что?
– Завизжала, как будто ее полоснули ножом: "Вон из класса!"
Ульяна еще громче зашлась и долго не могла угомониться. А потом сквозь смех:
– Ты, Мендель, всегда нет-нет, да чего-нибудь перепутаешь!
– Ну вот, тебе только расскажи, так ты тут же и пойдешь полоскать человека.
– Вовсе нет. Я еще до того, как ты рассказал эту историю, когда увидела тебя со стаканом в руке...
– Ну и что? Ты, кажется, умирала от жажды...
– Совсем не то.
– Ульяна продолжала давиться смехом.
– Ты забыл, как мы ставили в клубе коммуны чеховского "Медведя"? Как мы все вместе с Эвелиной Матвеевной готовились и переживали. В начале все шло как нельзя лучше и она, стоя за кулисами, просто сияла от счастья, радовалась за нас. В зале ведь было много зрителей и родители наши.
– Помню, как же!
– оживился Мендл.
– Я играл роль Луки, слуги. А что? Вначале я очень здорово играл, вел с тобой, помещицей, довольно длинный диалог, и без всякой запинки. Но я очень волновался, в особенности за кулисами. Там была подготовлена рюмка с водой, с которой
– Ха-ха-ха!
– громко звенел Ульянин голос.
– Теперь мне понятно, почему ты раньше времени приперся с ней на сцену!
– Слышу, со сцены зовут меня "Человек!", и я вместо того, чтобы выйти на сцену и спросить: "Чего вам?", схватил от волнения рюмку - и на выход. И тут же понял, что дал маху. Запнулся, стою с этой дурацкой рюмкой и слышу убийственное для меня - "Дай рюмку водки!"
– Тут ты - "Пожалуйста!" и протянул рюмку. Зал буквально взорвался от хохота и апплодисментов.
– А что, в тот вечер мне больше всех досталось внимания, - Мендл скромно улыбнулся.
– Это уж точно.
Неожиданно Ульяна вскочила на ноги и стремглав припустилась к воде. Мендель за ней. Тяжелые послеполуденные воды Днепра с брызгами расступились перед ними, поглотив их тела. Водная стихия обоим была не страшна - тот, кто родился на раздольных зеленых берегах красавицы Раставицы, не может не владеть искусством плавания. Мендл нырнул с головой и схватил Ульяну за ногу. За что был тут же наказан. Она ловко вывернулась и в тот момент, когда Мендл, истощив свой запас воздуха в легких, стал выныривать, схватила его за голову, навалилась всем телом и заставила его еще раз уйти под воду.
– Держись, Уля, - закричал, кашляя, Мендель, - такие вещи не проходят безнаказанно.
Но она уже ринулась вперед и вовремя выскочила на берег.
Они молча лежали рядом, тяжело дыша.
– Мен, - Ульяна лежала на спине и смотрела вверх, - ты когда-нибудь любил по-настоящему?
Долго не было ответа. Вопрос оказался неожиданным для него. И потом, что значит "по-настоящему"?
– Помнишь, когда я был в восьмом классе, - начал он, вспоминая на ходу, - мне за активную общественную работу дали путевку в пионерский лагерь в Ворзель? Однажды мы выстроились на линейке. На противоположной стороне площадки к нам лицом - другой отряд. И там стоит девушка. Представляешь, глаза, которые затмевают все вокруг. Ничего больше не существует. Огромные, голубые, как небо...
– Ну ладно тебе расписывать! Вы встречались?
– Две недели подряд, пока я там был, я думал о ней. И даже ночью.
– И все?
– Нет, не все. В день отъезда мы все приодетые вышли к автобусу. Я посмотрел в ее сторону и со жгучей тоской подумал, неужели я больше ее никогда не увижу? Я все время смотрел в ее сторону. А когда она садилась в автобус, я заметил...
– Мендл остановился в нерешительности, взвешивая, как отнесется Ульяна к тому, что он намерен сейчас сказать.
– Что же ты заметил?
– с некоторым раздражением прозвучал голос Ульяны.
– Я увидел, что чулок у нее на правой ноге спущен.
Брошенный в сторону Менделя Ульянин взгляд говорил: "В своем ли ты уме, друг мой?"
– После этого я никогда больше о ней не думал.
С правой стороны на реке раздался протяжный, низкий, глухой гудок приближающегося парохода.
В их разговоре наступила длинная пауза. Каждый думал о своем. Заложив руки за спину, смотрели в небо.
– А я любила и до сих пор люблю...
– простые слова Ульяны обращены были к небесам, словно клятва, - я очень люблю Наума... И забыть его не могу.