Чтение онлайн

Я ищу дверь. Хоть какую-нибудь. И уже думаю, а не вернуться ли мне в тот самый зал, откуда я начала изучение этого странного места?

А дверей нет. Ни проема, ни щели — ничего. Камень и тишина. Как ночное небо без луны.

Я снова зову. Бью по стенам. Кричу. Плачу. Но все бесполезно. Мир не реагирует. И воины все так же невозмутимо и тихо движутся мимо меня.

Мне становится страшно. От того, что ничего не меняется вокруг. Это как бесконечная дорога. Меня всегда пугали такие картинки, где художник изображал замкнутую фигуру. И существо, которое бежало по ней не знало, что этот бег

будет нескончаемым. И не понимало, что становится хомяком в колесе.

Ни звука, ни движения.

Это не тюрьма — это застывший сон, застывшая вечность.

Я задыхаюсь в ней, хотя воздух есть.

Сжимаю пальцы — и не ощущаю, как. Бью себя по щекам — ничего. Падаю на пол, обнимаю себя за плечи. Горло сводит судорогой, а из глаз текут слезы. Или это капли воды, стекающие с камня? Я не знаю. Единственное, что я знаю — я ни в чем не могу быть уверена.

Сколько я здесь?

Секунда? Час? Год?

Наконец, мои пальцы натыкаются на что-то теплое. Дерево. Дверь. И ручка-череп.

Я попадаю в коридор, и пока иду по нему — думаю, что обошла всю галерею по кругу и сейчас вернусь обратно в тот самый зал. Но коридор хоть и полная копия первого, но другой. Здесь другие лампы, и они чадят совсем по-другому. Я не могу объяснить это, но точно — по-другому.

Иногда мне кажется, что я слышу голос. Кто-то зовет меня. Шепчет сквозь стены. Сквозь черепа.

Какая странная сказка. Какой странный сон.

Коридор приводит меня к очередной двери. Все как уже было — дерево, череп. За дверью — комната: широкая кровать под балдахином, два окна, закрытые слюдой. Никаких штор, чтобы закрыть от любопытных глаз комнату. Хотя какие тут любопытные глаза. Я одна. Я точно знаю. Откуда бы?

В углу стоит каменная стена и изображает из себя зеркало — ее полированная поверхность отражает окружающее не хуже, хоть и черная. Но стоит мне подойти к нему ближе, как поверхность становится мутной, а потом превращается в самое обычное зеркало. Старое, советское зеркало в шифоньере.

Я подхожу к зеркалу и заглядываю в него.

Но моего отражения там нет. Там девочка, маленькая шестилетка с котом — толстым мохнатым чернышом, который пристально смотрит на меня. Его глаза блестят, как маленькие желтые фонарики.

Девочка берет гребень и медленно расчесывает свои волосы. Я помню это. Помню, как сидела на полу у бабки-ведуньи, а та поила меня гадостью и шептала что-то, и греебнь был в ее руках. Она расчесывает мои волосы и пришептывает. А я играю с котом и все, что происходит вокруг, мне совсем не интересно.

— Вася, — мяукает кот в зеркале, — помнишь?

— Что?

— Почему ты не можешь обернуться. Почему не ходишь с братьями. Почему двери не открываются.

Я тяну руку к зеркалу, и картинка тут же пропадает. И ничего больше в зеркале не отражается — ни комнаты, ни меня.

Зеркало ледяное. Мои пальцы касаются его черной глади, и я тут же отдергиваю руку — лед словно впивается в меня и проникает до самого сердца.

Я отступаю. Спотыкаюсь, и вдруг понимаю, что пол подо мной трескается, и трещит так, словно льдиы наваливаются друг на друга на реке весной.

А потом тишина.

И я снова в черном зале.

И всё начинается сначала.

Этот

кошмар продолжался уже неделю.

Я видел сны.

Нет, я понимаю, как это звучит. И я не сошел с ума. Я просто видел кошмарный сон: лес, поляна — огромная поляна залитая солнцем — и тропинки. Их количество каждый сон меняется. Сначала их было три. Потом семь. Потом пять. Потом я перестал обращать на них внимание. Какую бы я ни выбирал в итоге, все они вели в одно место — к бурьяну у черной гладкой стены.

Во всех снах я был козлом. Я приходил к стене, жевал черный горький бурьян и не мог стать человеком. Но все равно меня тянет к этой стене. И еще мне очень страшно…

Во сне нет ни цвета, ни света, только черное и серое. Сначала хоть какие-то цвета были в лесу, на поляне, с которой всегда начинался мой путь. Но потом и поляна начала линять, выцветать, и каждый следующий раз я находил ее все более серой и поникшей. Зато замок начинал приобретать формы. Бурьян исчезал, открывая черный полированный камень. Я слушал журчание ручья, не видя его, и звук шагов, доносящийся откуда-то сверху, с галереи.

Еще я вижу черный полированный пол. Твердый и холодный, как гранитная плита. И черный. Без прожилок и вкраплений света, как обычный гранит.

Еще я вижу неподвижный воздух вокруг меня. Я сам — воздух. И чувствую, что кто-то рядом. Только увидеть никого не могу — оглядывайся, не оглядывайся.

И всё же — кто-то рядом.

Знакомое имя всплывает само собой в моей голове, но ни назвать, ни произнести про себя я почем-то не могу. Да и вслух — не могу. Впрочем, да. Я же воздух. Я не могу видеть. Я могу только ощущать.

Тьма, затхлая и смердящая, тянется из углов огромного зала к центру. Тянется медленно, как капли смолы по стеклу. И сон тянется. А вокруг меня только пустота. И чёрный камень.

И нельзя проснуться.

Я — сама тьма. Во рту горечь, в глазах — туман. Я вижу то, чего нет и прекрасно понимаю, что этого нет — ни лестниц, ни картин, ни огней, медленно перемещающихся в пространстве. Воздух плотный, как вода. Как будто я плыву, а не иду. На стенах — черепа. Не игрушечные, не стилизованные. Настоящие. Один с трещиной во лбу, другой — с затейливо выгравированными знаками. Я отворачиваюсь. Зачем мне всё это видеть?

Но я вижу. Все равно вижу, даже если закрою глаза. Еще я вижу странную маленькую фигурку в центре всего этого.

И чувствую, что меня здесь быть не должно. Я как ошибка. Как сбой в системе. Только это какая-то странная система.

И вдруг — голос. Знакомый, дрожащий:

— Папа? Андрей? Есть здесь кто-нибудь? Иван... Иван?

Я замер. Сердце бьется так, что его слышно, мне кажется, даже за стенами. Я не отвечаю — не могу. Но всё внутри кричит:

Вася! Василиса!

Но ответа нет.

Воины в гладких доспехах проходят мимо меня. Там, за ними — Василиса. Но стоит мне только подумать, чтобы сделать шаг к ней, пройти сквозь строй — как они останавливаются и разворачиваются ко мне. Стена из доспехов и черных плащей. И я не могу делать ни шагу.