Чтение онлайн

— Все в норме, — улыбается Алена, — не переживай. У тебя сессия закончилась уже? А спишь нормально?

Васька кивает, и жестами показывает, что все хорошо, и сессия давно позади…

— Полнолуние, — констатирует Алена. — Спала плохо, наверное? И перенервничала. Вот все и сказалось. Все нормально, Васенька. Главное, режим дня и отдыхай побольше.

В дверь настойчиво звонят, Василиса поднимает глаза на меня, а Алена просит:

— Открой, это Андрей.

Василиса

Я всегда любила луну.

Мне все казалось, что чудеснее луны на свете трудно что-то отыскать. И всегда

смеялась над братьями, которые время полнолуния — самое прекрасное время! — встречали как каторгу. А разве это так? Воля, ветер и ле! И никаких ограничений!

Луна и сейчас смотрит на меня, и иногда мне кажется, что только на меня. Как будто выныривает из-за туч именно тогда, когда я поднимаю голову к небу. Как будто знает что-то обо мне — что не знают даже самые близкие. Может, она и правда знает?

Только молчит. Плывет себе в небе такая неприступная, огромная, манящая… А только и могу, что смотреть на нее. И не хуже братьев готова теперь выть. Только они это делают по зову крови. А я — от тоски.

Я родилась в полнолуние, как и все мои братья. Мы — дети волков. Отец — вожак рода. И дед тоже был вожаком. А мать моя — человек. И наверное из-за этого я не такая, как мои братья, как отец. Я чувствую луну, слышу ее зов. И на этом все.

Меня никогда не брали на охоту. Каждое полнолуние я просилась, умоляла отца, плакала. Но отец был неумолим. Не можешь обернуться волком — сиди дома. И мне оставалось замирать у окна, провожать их взглядом, отца и семерых моих братьев. Братьев я бы уговорила — ни один мне еще ни в чем не отказал. А вот папу переспорить еще никому не удавалось. Нет, он меня любит, обожает безумно, любое желание готов выполнить. Только не охота. Я понимаю, но от этого мне еще больнее.

Я опять стою у окна. Егор и Андрей уже в машине, отец с кем-то говорит по мобильному, Сергей курит рядом, периодически вглядываясь в небо — ждет луну… А я… не могу бежать с ними. Я могу сколько угодно желать этого, сколько угодно просить и плакать. И ничего не произойдет. И не ощутить мне этого чудесного зуда на коже, когда пробивается густая шерсть, ни биения враз увеличивающегося сердца, ни этого странного света в мыслях, который будто открывает потайную дверь.

Пусто.

Я помню, как отец отвёл меня к бабке-ведунье. Мне тогда было шесть. Я сидела на полу, гладила её огромного пузатого чёрного кота. Кот был дикий, косил на меня глазом и выпускал когти. А я смеялась. Его шерсть переливалась и блестела, как масляная плёнка. Он тарахтел от удовольствия, когда я трогала его ушки и чесала мордочку, но мне казалось, что это вовсе не мурлыканье, а какое-то пение. Или речь. Я гладила его, пыталась понять, о чём он говорит, а бабка чесала мои волосы частым гребнем, шептала слова, которых я не знала. Дала мне пить что-то — тёплое, сладкое, с горьковатым травяным привкусом, в целом — достаточно противный настой. До сих пор вот помню. Мне казалось, это всё игра. Я не слушала бормотание старухи — кот был куда интереснее.

Потом они с отцом долго-долго разговаривали. А я играла на полу с котом, вдыхала запах сухой полыни и тыкалась в теплый жирный бочок носом. Кот смешно фыркал и тарахтел все громче.

Отец после той встречи больше не говорил со мной про мою особенность. Особенности-то никакой не было. И братьям, думаю, запретил. Со мной только Андрей говорил об этом, и то если я расспрашивала, а сам — нет. Ну вот не могла я удержаться, интересно мне было — а так ли все, как мне снится? Сны-то я видела: и как я несусь между старыми деревьями, и как луна зовёт меня туда, в самое сердце леса. И как ветер ласкает мою серую шерсть…

Когда все говорят о запахах, которые улавливают за несколько кварталов, я отвожу глаза. Когда смеются над тем, что «опять Вася ничего не чует, счастливая», я улыбаюсь.

Я просто не волк.

Наверное.

А потом начались сны.

Нет, сны я видела всегда. Только сначала это были просто сны: яркие, цветные, как в детстве. Иногда страшные, но в целом понятные.

Но последний

год, с каждым прожитым месяцем, сны становятся не просто снами — а чем-то пугающе натуральным и выпуклым. Словно я не сплю, словно я в реальности, но только в какой-то другой реальности. Не знаю, как объяснить.

А потом мои сны стали густыми и плотными. Я просыпалась среди ночи в своей комнате и не могла понять — а я спала вообще? И я видела — я во сне видела как я обращаюсь в волка, становлюсь собой… Или не просто во сне? Потому что я просыпалась и чувствовала, как кожа зудит в том самом месте, где, как говорят, начинается обращение — между лопатками. Словно что-то копошится под кожей, хочет вырваться. Но не может.

Я просыпалась — и не помнила, как легла.

Иногда — с царапинами. Иногда — с грязью под ногтями. Но я не рассказывала никому. Ведь… ведь обернуться мы можем против своей воли только в полнолуние. И всегда кто-нибудь из братьев дома, или отец. И если бы это случилось — наверное, они бы заметили. Но снова никто не говорил со мной об этом. И я молчала. И списывала свою забывчивость на напряжение в учебе — первый курс, я действительно психовала, боялась и нервничала перед сессиями, перед семинарами, перед коллоквиумами… да мало ли незнакомого и непонятного…

А потом была та самая ночь. Полнолуние.

Отец и братья ушли на охоту. Я осталась дома. Как обычно. Но в какой-то момент почувствовала, что не могу сидеть. Простоне могу. Как будто кто-то за шиворот тащил меня наружу.

Я помню только, как вышла из дома. А дальше — провал.

А потом — метро. Я стояла в толпе, дрожала и никак не могла прочитать название станции, выложенное крупными буквами на стене. Мне было холодно и страшно. Всё казалось смазанным, как будто я смотрю через залитое дождевыми струями стекло. Люди проходили мимо, не замечая меня. А я не понимала, как сюда попала.

И тут — голос знакомый, будто выдернул меня из сна:

— Василиса?

Иван.

Он подошёл ко мне, прикоснулся к плечу. Я вздрогнула, но не отпрянула. Его голос, его запах — родное. Запах. Вот запах я чувствовала отменно и вдруг поняла, что это за чутье такое, про которое говорили братья.

Иван понял, что со мной что-то не так. Не стал спрашивать. Просто взял меня за руку и повёл. Он говорил что-то по дороге — про чай, про то, что не стоит идти домой в таком состоянии. Я молчала. Мне так трудно было что-то сказать, не пойми от чего. Я шла рядом и чувствовала, что внутри всё дрожит. Как будто я ещё не проснулась. Как будто иду сквозь сон.

Я услышала имя брата — Андрей. И поняла: меня же, наверное, ищут. Меня ведь с ночи дома не было. И я даже не знаю, где я была, что случилось…

Но что-то во мне изменилось. Что — я пока не понимаю. Но я чувствую, что луна смотрит теперь иначе.

Луна стала ярче и ближе.

Луна зовет меня. Зовет. Я слышу.

Луна отступает. Серебряный обод на небе становится всё тоньше с каждым вечером, и луна будто выдыхается после того, что наделала в полнолуние. Вечера замирают, воздух — плотнее, и только внутри меня никак не наступает покой.

Раньше было просто. Ночь полнолуния, охота, воля — все это пьянило, дарило… кайф. Я люблю охоту. Хотя охоты мне и на работе хватает обычно, но наша охота — это как последний бой для чемпиона. Тело помнит, как двигаться, когти помнят, как вонзаться, и вкус свежей крови — твоей или соперника, не важно. А потом — рассвет, горячий душ, крепкий чай, Алена, работа. Я всегда заезжаю к Алене после охоты. Она не говорит, но я вижу, чувствую — а в полнолуние все чувства только обостряются, — она нервничает, не спит в ночь охоты. Ждет меня. Мама так же ждала отца. И пока она была жива, отец и минуты лишней не хотел задержаться в лесу — спешил к ней. И я так же теперь.