Чтение онлайн

Дзинь.

— Косм…

— Но нам и не подходят души сломленных, потому что они… они слишком слабы.

Дзинь.

— Маякос…

— Что же вы предлагаете, мистер Глауб?

— Я не знаю, Сэмми. Мы не можем проводить эксперименты на дворфах и гномах, потому что они тщательно чтят родоплеменные традиции и знают всё свое фамильное древо, начиная с пятиюродной тётушки по линии прадедушки их матери.

Дзинь.

— Маякос…

— Мы и не можем проводить эксперименты на эльфах, почти по тем же причинам. Исчезновение эльфа или представителя подгорного народа сильнее бросается в глазах народа. Мы могли бы, конечно, приобрести эльфа у работорговцев, но я боюсь, что эффект будет тот же, что и у сломленных.

— Но и гоблины и орки нам не подходят. Они малодушны и жестоки.

— Именно, Сэм.

Дзинь.

— Маякос…

— Остаются

только люди?

— Остаются только люди, да и то не все. Когда у людей наступает переходный возраст их души особенно чувствительны и раздражительны. Если это городские, то их души черствеют.

— Значит нужны деревенские люди?

— Я тоже об этом задумывался, но у меня так же есть одна идея, которая может тебе не понравиться, — прикрыв глаза проговорил профессор.

— Какая же?

— Возможно, нам подойдут души детей.

Дзинь.

— Косм…

— Что вы такое говорите, это же бесчеловечно!

— Сэмми, — мистер Глауб посмотрел мне в глаза, — Люди всегда вспоминают про гуманность, когда у них нет иных аргументов. Я говорю про обреченных детей, выброшенных на улицы.

— Но у них же тоже есть жизни! — моему возмущению не было предела.

— Какие? Гнить в темницах за воровство или убийство? Попрошайничать? Бродяжничать? Или же чтобы их забрали в приют, где бы они до достижения совершеннолетия выстраивались перед незнакомыми семьями подобно куртизанкам в борделе, в надежде, что их выберут следующими? Сэм, ты и сам рос в приюте, ты должен знать какое это ужасное бремя.

Дзинь.

— Косм…

Я никогда не рассказывал мистеру Глаубу про свое детство. Даже не заикался. Я не знал откуда он узнал о нём. Но он был прав. Абсолютно прав. Это время ложных надежд было неописуемо болезненно. К десяти годам я, мальчишка, потерял надежду, что меня вообще кто-то решится усыновить. В основном люди забирают малышей, считая, что их можно воспитать для себя, вытеснить воспоминания об их детстве и прошлом. Но они не понимают, что взрослые дети с радостью забыли бы об этих кошмарах прошлого, если бы им показали любовь. Приют — почти тюрьма, где освобождение — настоящая викторина. Да, нам предоставляли кров, еду, моему приюту повезло даже в том, что нас научили чтению и письму, но и всё. Мы были узниками. А если тебе исполнялось шестнадцать лет, то тебя выгоняли на улицу, давая денег, которых хватило бы на недели две максимум. Мы были не нужны этому миру, и мы это понимали. Я это понимал в свои десять, потому в одиннадцать я решился сбежать. Я умер бы от голода на улице, если бы не случай. Но хватит. Хватит этих воспоминаний. Мы говорим о мистере Глаубе. А он, как всегда, прав, но я до сих пор не согласен с его правотой.

— Сэмвайз, мы должны провести хотя бы один эксперимент. Мы должны удостовериться в его правильности.

— Как скажете, мистер Глауб, — обреченно ответил я, — Я постараюсь вам помочь.

— Спасибо тебе, Сэмми.

Дзинь.

— Маякос…

Всё было решено, мы должны будем извлечь душу ребёнка. Но оставалась еще одна проблема. Частичное разложение мозга. Поэтому нам потребуется мозг здорового человека. Можно было повторить опыт с Оонт, но нам всё равно необходим человеческий гипофиз. Но перед тем как решать эту проблему, предстояло решить ряд других. А именно — теснота. Шесть человек в убежище, в котором и двоим-то негде развернуться, еще и Маяк, который постоянно следовал за мистером Глаубом по пятам, нередко мешаясь под ногами. Мы с профессором люди, которые по натуре предпочитают одиночество, и мы оба испытывали дискомфорт от постоянного присутствия квартета реанимированных. Потому у нас возникали мысли о переезде. Но наше укрытие было настолько удачным, что мы не могли добровольно его оставить. Потому профессор выбрал иную стратегию. Он вручил Ооно и Оонд кирки и лопаты и приказал копать в сторону горы. Оонт же постоянно относила им корзину с мясом, чтобы они могли подкрепиться в процессе, не останавливаясь ни на минуту. Очень хотелось послать и Маяка им в помощь, но он никак не подчинялся словам профессора. Только безустанно повторял своё:

— Косм… Маякос…

Однако, когда началась работа над расширением нашего убежища, сломленный обзавёлся новой и очень приятной привычкой. Он взял фонарь и ходил с ним вперёд и назад по образованной шахте, освещая пространство вокруг. Нередко, проходя мимо пещеры видно было вдалеке огонёк фонаря и перезвон бубенцов его плети. Становилось не по себе, но это покачивающееся свечение каким-то мистическим образом притягивало. Хотелось приблизиться, прикоснуться к нему.

Таким образом нам удалось на месяц занять весь наш квартет. Мы с мистером Глаубом уже и не задумывались над тем, чтобы возвращаться в академию. Однако, чтобы хоть как-то замести наши следы, он еженедельно писал им отчеты. По его легенде мы находились в экспедиции, которая стартовала в Мунстерне и отправилась на Фалькасские острова. Якобы на одном из островов обнаружилось племя островитян, обладающее загадочными магическими силами и наша

задача исследовать их. Фалькасские острова отбивают желание проверять наши доклады из-за близости пиратского города Фортуна. Что же до алиби, звон монет может заставить любого говорить то, что нам нужно. Поэтому мы были в абсолютной безопасности.

Что же до расширения нашего убежища, оно продвигалось с колоссальным успехом. Троица реанимированных работала без перерыва двадцать четыре на семь. Оонт относила мясо и приносила камни. Эти камни профессор расщеплял в пыль, и мы её просто выносили на поверхность и пускали по ветру. Маяк стал для нас своеобразной путеводной звездой, по которой мы определяли, как глубоко ушли наши труженики. Поэтому было приятным дополнением, что всего через месяц наше убежище было расширено.

Наше старое убежище мы решили оставить как резерв, на случай какой-либо неожиданной беды. Новое логово стало многоуровневым и просторным. В нём были идеально отполированные каменные ступеньки и даже поручни. Такому мастерству даже дворфы бы позавидовали. В качестве освещения мистер Глауб использовал люкслаписы. Мы их инкрустировали в потолок, добавив немного креативности, из-за чего наш потолок стал похож на звёздное небо. Мы так же добавили дверь, которая позволяла пройти в необходимые для нас комнаты. Хотя со временем мы её использовали только для прохода в библиотеку и лабораторию, потому как Ооно и Оонд выкопали более просторный склад и темницу, не говоря уже о комнатах. Я обзавелся своей собственной, которая к тому же запиралась на ключ. Это был мой личный каприз, который мистер Глауб решил удовлетворить. Моя спальня больше не являлась проходным двором и это меня сильно радовало. Единственной проблемой первое время был спертый воздух. Но для решения этой проблемы мы использовали Эрни. Он прогрыз в камне для нас вентиляционные трубы, поэтому в нашем убежище постоянно витал приятный освежающий сквозняк.

Мистер Глауб удовлетворил и свой собственный каприз, а именно выход на поверхность. Это было настоящим произведением магического искусства. Со стороны вход выглядел как небольшая пещера, но на самом деле в ней находилась замаскированная магией дверь, причем не обычная, а с глазком, из-за чего мы могли с легкостью наблюдать за происходящим у входа. Вид из пещеры был просто баснословно прекрасен. Мы находились на противоположном склоне горы от нашего старого убежища, а на этой стороне я ни разу не бывал. Там находилась равнина, на которой протекала река и примерно в часе ходьбы от нас виднелась крупная деревушка. Меня эта близость от остальных жителей пугала, но мистера Глауба она, напротив, радовала.

— До рабочего материала рукой подать, — шутил он.

Проход от нашего нового убежища до старого мы замаскировали на всякий случай, если когда-нибудь придется отступать. Кто бы мог подумать, что он нам пригодится.

На радость, нас с мистером Глаубом, новая пещера понравилась Маяку больше чем наше общество. Он постоянно по ней блуждал, крепко сжимая свой фонарь, с которым он явно не собирался расставаться. Он находил некоторое утешение от его огонька. Не говоря уже о том, что сломленный не отрывал глаз от нашего звездного потолка. В его лексиконе так же появилось новое слово.

— Космос…

Хотел бы я узнать, что его сломило.

С нашим переездом моя жизнь стала немного налаживаться. Я мог подолгу не видеться с реанимированными мертвецами, потому что они пропадали в отдельных коридорах. По всей видимости, они продолжали расширять наше убежище. Эрни так же отказался возвращаться в клетку. Не больно-то мне этого хотелось. Вместо этого он прогрызал всё новые вентиляционные ходы, или же охотился на крыс или других грызунов, которые осмеливались поселиться у нас. Мистер Глауб даже рассказал одну историю, а если точнее — эксперимент. В одном поселении борьбу с вредителями решили довольно простым, но в то же время необычным образом. Десяток крыс поймали и поместили в ведро, из которого они не могли выбраться, даже если вставали друг на друга. От голода зверьки начали бросаться друг на друга. То и дело из ведра раздавались звуки борьбы. А когда они стихли — в ведре обнаружили всего одну крысу. Она перебила всех остальных и съела их. К ней поместили еще пять грызунов. На этот раз крыса особо не церемонилась и уже к вечеру следующего дня убила своих собратьев. Через день её выпустили из ведра, и к концу месяца проблема с грызунами перестала существовать. И после этого вы спрашиваете, почему психологию человека изучают на поведении крыс?

Вот и Эрни ввиду своей плотоядности стал охотником.

Что же до Маяка, то теперь в его существовании возникло разнообразие. Либо он странствовал по коридорам с фонарём, при этом не переставая хлестать себя плетью, плакать кровавыми слезами и бормотать “Маякос”, либо он садился в большом зале и, смотря на наш потолок усеянный “звёздами”, улыбался. Да, он не плакал, а с нежностью любовался люкслаписами и улыбался, при этом со вздохом проговаривая:

— Космос…

Я никогда не думал, что мертвец способен быть счастливым, но глядя на Маяка я понимал, что это именно счастье. Что же за мысли пробуждались в его воспалённом мозгу при виде этих маленьких огоньков?