Плохие слова
Шрифт:
— Ди… штифель, кажется.
— Надо сказать: офицерские хромовые сапоги.
— Ди… официрише… официрише штифель…
Андрей запинается.
— Двойка тебе, — ровным голосом говорит Фаитов и с силой запускает в Андрея ремнем.
Андрей едва успевает уклониться, бляха бьется о стену. Сыплется штукатурка, на стене здоровенная вмятина.
Сволочь. Легко мог пробить голову.
— Принеси ремень…
Спокойно, Топорков, спокойно…
Ты ведь совсем не хочешь потихоньку пристрелить эту скотину. Ты хочешь вернуться домой, живым, здоровым и в положенный срок.
Андрей поднимает
— Скоро экзамен, товарищ студент, — скалится Фаитов, — а у вас плохая успеваемость. Вам грозит отчисление.
Сволочь.
Нефтяник, сын нефтяника, внук чабана. Студенты для него будущее «начальство». Натуральная классовая ненависть.
Офицерские хромовые сапоги, надо же такое придумать. А, понятно. Наверное, сперли со склада сапоги и хотят продать вместе с бензином.
Андрей вытаскивает словарь и выписывает на листок немецкие названия всего, что в части обычно воруют для продажи немцам. «Хромовых» в словаре нет. Можно сказать «офицерские сапоги из лучшей кожи».
Die Offiziersstiefel aus bestem Leder.
ХэБз — Uniform, униформа, все правильно.
ПэШа — тоже Uniform, только зимняя. Так и запишем.
Шапка — Mutze.
Аккумулятор — Akkumulator, так и будет.
Цемент — Zement.
Как будто специально тащат такое, чтобы было легче объясниться.
Огнетушитель — Feuerloscher.
Фойерлошер. Смешное слово.
Список получился больше тридцати слов. Но это все ерунда, подстраховка.
Главное — бензин. Benzin.
Zwei hundert Liter — zwei hundert Mark, Oktannumer 76, rhein…
Смешно Марк Твен сказал про этот гнусный язык, что немецкий можно смело причислять к мертвым языкам, потому что только у мертвого хватит времени его изучить. Попал бы ты, старина Марк, во взвод к старшему сержанту Фаитову, живо узнал бы, почем литр бензина.
Ускоренный метод доктора Фаитова.
Андрей вяло улыбается. В глазах раскаленный песок. Смертельно хочется спать. Но об этом не может быть и речи. Даже в отведенные для сна два часа придется учиться. В лучшем случае — незаметно вздремнуть над книгой.
В следующую смену Андрей подходит к соседу по участку, рядовому Тютчеву.
— Серега, сплю, не могу. Покараулишь меня?
— Без базару. Залезай.
Андрей забирается на вышку и засыпает, уронив голову на доски.
Тютчев смещается на его сектор. Караулка видна ему как на ладони. Перед сменой или проверкой все будут на своих местах.
Во сне Андрей видит канцлера Бисмарка из школьного учебника истории. У Бисмарка шлем со шпилькой и усы капитана Сергеева. Он яростно ругается на своем немецком языке.
— Scheisse! — кричит румяный от злости канцлер Бисмарк. — Verfluchte Russische Schweine!
Канцлер топает ногами и брызжет слюной. Усы его топорщатся.
— Okkupanten!
Андрей пытается подыскать слова, чтобы возразить канцлеру, но не успевает. Перепуганный Тютчев наотмашь хлещет его по щекам.
— Ну, ты и здоров спать! Я уж испугался — не двинул ли лыжи! Быстрее слезай, смена идет!
Тютчев резво убегает на свой участок. Топает
смена. Андрей протирает глаза и успевает снять шинель, чтобы посмотреть, не прилипло ли сзади какого-нибудь мусора.Отлично поспал, взбодрился. Откуда этот Бисмарк взялся? Ферфлюхте руссише швайне, надо же так сказать! Вот гад. Написано было про язык Шиллера и Гете, а также Карла Маркса и товарища Эрнста Тельмана.
В следующий раз, наверное, Гитлер приснится.
— Стой, кто идет?
— Начальник караула со сменой.
Это единственная формальность, больше похожая на приветствие. Произносится вполголоса и скороговоркой. Сменщик, рядовой Махрушев, притормаживает, а Андрей на ходу пристраивается в хвост колонны из трех человек.
Сейчас Махрушев подождет, чтобы смена повернула за угол караульного периметра, и закурит сигарету. Потом сойдутся с соседом на углу и будут точить лясы. Вот тебе и вся боеготовность.
Wie beginnst du deinen Tag?
Waschst du jeden Morgen den Hals?
Wer waschst jeden Morgen den Hals?
После отбоя маленький праздник. Провожают домой комиссованного Гребенщикова. Завтра командирский «уазик» увезет его на военный аэродром. Там его припишут к какой-нибудь команде, не особенно разбирая, куда, собственно, Гребенщикову надо лететь. Одного человека обычно сразу сажают на вылетающий борт. А потом уж, пользуясь бесплатным жэдэ проездом в общем вагоне и десятью рублями увольнительных денег, ему предстоит добираться до дома.
Все какие-то подобревшие, даже Фаитов пришел. Развалился на стуле, жрет картошку, чавкает. Послезавтра вечером твой сослуживец будет дома. Кто угодно от этого размякнет и подобреет.
— Будешь ты, Гребень, хоть с грыжей, но дома, — лениво бросает Фаитов.
— Ага, ага! — подобострастно смеется Гребенщиков. Чмо, завтра ты летишь домой, хватит уже жопу лизать.
Фаитов поворачивает голову и с притворным удивлением смотрит на Андрея.
— Топорище! А ты что здесь делаешь? Почему не на занятиях?
Кто-то хихикает, остальные почти все молчат.
— Гребень позвал, вот я и здесь, — дерзко отвечает Андрей. — Сейчас посидим, потом пойду на занятия.
Почти уже получается не отводить взгляд в сторону. Фаитов смотрит внимательно, как будто что-то про себя взвешивая.
Смотри, сержант, не перегни палку А то вдруг получишь случайно пулю в карауле. Или просто кирпич с крыши упадет, больно сделает.
— Топорков, — говорит, наконец, Фаитов, — ты, наверное, собираешься мне вместо немецкого языка втюхать всякую лажу типа «зер гут» и «аллес гемахт», да? Так вот, ничего не выйдет. Не будешь знать как следует, лично удавлю, понял?
— Учиться, бля, бегом! — командует Ташматов.
— Ребята, да ладно, — бормочет Гребенщиков. — Он способный, все выучит.
Вот подонки! Ну, хорошо. Придется идти. Хорошо, что успел поесть.
Андрей медлит, сколько хватает решимости. Засовывает в рот еще кусок картошки, натужно глотает.
— Ладно, Гребень, ты извини. Я, пожалуй, пойду. — Андрей старается не суетиться, крепко жмет Гребенщикову руку. — Удачи тебе!
— Тебе удачи! — отвечает Гребенщиков и втягивает голову в плечи.