Парижанки
Шрифт:
Геринг стоял с вытянутыми руками, пока с него снимали мерки, и обсуждал одежду, которую надо будет сшить на лето: парадную форму из тонкого хлопка, три дюжины шелковых рубашек с бриллиантовыми запонками и несколько пар брюк, достаточно свободных, чтобы вместить его объемистый живот.
Следом за портным набежала толпа офицеров с портфелями. Они собрались вокруг кровати рейхсмаршала, обмениваясь утренними приветствиями. Секретарь приступил к утреннему докладу, читая какие-то бумаги.
Тут один из офицеров заметил Оливию и грубо толкнул ее к дверям:
— Пошла вон.
И девушка приняла
Волосы женщины, некогда густые и темные, за одну зиму резко поседели. Кожа высохла, глаза ввалились. Она поприветствовала Оливию тенью улыбки, но глаза оставались пустыми. Убив Фабриса, гестапо убило и его мать, хоть ее тело и продолжало функционировать.
Мари-Франс съехала из дома на Монмартре и поселилась вместе с сестрой в районе Северного вокзала, поэтому теперь они с Оливией виделись только на работе.
— Как вы? — спросила ее девушка.
— Нормально, — ответила Мари-Франс.
— Вы хоть едите?
Вопрос был риторический. Люди больше не звали друг друга на обед или ужин: пища стала слишком большой ценностью, чтобы делиться ею с другими. Каждая семья берегла продукты, которые удавалось достать. Но Оливия видела, как висит форма на похудевшей Мари-Франс.
— Я питаюсь очень хорошо, спасибо. — Мелькнула тень улыбки. — Знаешь, сестра прекрасно готовит. — Глаза Мари-Франс смотрели сквозь девушку, словно видели вдали иные картины. — Правда, Фабрис уверял, что я готовлю лучше. Но ты и сама знаешь, каким он был нежным сыном.
— Да.
Женщина отвернулась.
— Мне пора работать.
Оливия проводила взглядом хрупкую фигурку — призрак некогда живого существа. Страдания Мари-Франс вызвали в душе девушки новую бурю ярости к нацистам, еще больше подкрепив решимость нанести им ответный удар.
Она постучала в дверь кабинета месье Озелло и получила разрешение войти. Управляющий отелем, как всегда, стоял за столом. Казалось, он просто не в состоянии усидеть на месте: бьющая через край жизненная энергия не позволяла ему расслабиться ни на минуту. Он нетерпеливо глянул на Оливию:
— В чем дело?
Она закрыла за собой дверь и решительно заявила:
— Месье Озелло, я хочу что-нибудь сделать.
— Что именно? — Он уже вернулся к чтению бумаг, которые держал в руках.
— Вы знаете, что я каждое утро захожу в номер Геринга. Бужу рейхсмаршала и подаю завтрак.
— И?
— Он беседует со мной, рассказывает разные вещи о Гитлере, о верховном командовании. Вещи, которые могут оказаться полезными для союзнической армии.
Озелло изменился в лице, будто слова девушки его напугали. Он бросил на стол бумаги, которые были у него в руках, метнулся к двери и открыл ее, убеждаясь, что их никто не подслушивает. Снова захлопнув дверь, он схватил Оливию за руку.
— Что у вас на уме?
— Я хочу передавать эту информацию тем, кто сможет ее использовать. — Она посмотрела прямо в глаза Озелло. — И вы знаете людей, с которыми нужно поговорить.
— Я?
— Вы обещали, что мы вернемся к борьбе, — напомнила она.
В отеле поговаривали, что месье Озелло связан с Сопротивлением. Этими слухами делились чуть слышно и под покровом строжайшей
тайны, но военный опыт управляющего и американское гражданство его жены, искрометной Бланш, заставляли им верить. Однако сейчас гордое лицо мужчины с орлиным носом и торчащими усами словно обратилось в камень и ничего не выражало.— Если кого-либо из работников отеля поймают за деятельностью, которую вы сейчас предлагаете, персонал немедленно арестуют, а сам «Ритц» поступит в распоряжение военного ведомства. Нас всех отправят в концентрационный лагерь. А если кто-то из представителей немецких властей пострадает Или, не дай бог, умрет, то я не сомневаюсь: Гитлер отдаст приказ о том, чтобы сжечь весь Париж! Всю Францию!
— Я не собираюсь никого убивать, — тихо возразила девушка. — Просто хочу сделать то, что в моих силах.
— Оливия, это не ваша война.
— Прошу прощения, но вы говорите глупости, месье Озелло.
— Если перейдете дорогу нацистам, шведский паспорт вас не защитит. Кому, как не вам, знать, на что они способны.
— У кого, как не у меня, есть причина ненавидеть их, — парировала она. — Они убили Фабриса, почти уничтожили Мари-Франс. Я разом потеряла любимого мужчину и лучшую подругу. И хочу отомстить. — Она сжала кулаки. — Если вы мне не поможете, однажды утром я возьму пистолет Геринга и вышибу ему мозги, пока он еще спит.
Похоже, Озелло изумила ярость, прозвучавшая в ее голосе.
— Пожалуйста, не делайте ничего подобного!
— Тогда свяжите меня с тем, кто сможет использовать добытую мной информацию.
Не дожидаясь ответа, она вышла из кабинета, но в коридоре наткнулась на Хайке Шваб. Куда бы Оливия ни пошла, немка следовала за ней уродливой тенью.
— О чем это ты разговаривала с Озелло? — требовательно спросила она, преграждая девушке дорогу.
— Тебя наш разговор не касается.
— Здесь все меня касается, — огрызнулась Хайке. — Или ты хочешь, чтобы я занесла твое имя в список? Ты же знаешь, что я отправляю доклады в гестапо.
Подобные заявления Хайке было трудно проверить, но все подозревали, что она говорит правду. Оккупированный Париж превратился в мрачное место, полное шпионов и доносчиков. И в «Ритце», где проживало столько высших офицеров, надзор осуществлялся еще строже.
— Можешь докладывать что хочешь, — бросила Оливия. — Я не сделала ничего дурного.
— Тогда зачем ты ходила в кабинет Озелло?
— Если так хочешь знать, мрачно заявила девушка, — я просила повысить мне зарплату. Мне не прожить на те деньги, что мне платит Озелло.
— И что он тебе ответил?
— Отказал.
Хайке сделала шаг к Оливии.
— Ты могла бы переехать ко мне. Вдвоем жить дешевле, чем поодиночке, особенно когда у одной из нас есть немецкая продуктовая карточка. Я могу получать двойную порцию мяса и других продуктов.
Немка уже не в первый раз делала подобные предложения. Со временем Оливия узнала, что горничная, увольнение которой и открыло для нее вакансию, была «близкой подругой» Хайке. Это объясняло враждебность, с которой Шваб восприняла новую напарницу. Но если немка надеялась, что Оливия загладит вину, заняв место «подруги» не только на работе, но и в постели, то ее ждало горькое разочарование.