Парижанки
Шрифт:
— Вы знаете, о чем говорится в бумагах? — требовательно спросил мужчина.
— Я знаю всего несколько слов по-немецки, но документы похожи на военные приказы.
— На каком языке вы разговариваете с Герингом?
— В основном на шведском. Он неплохо им владеет. Иногда на французском.
— Я иду в хижину. Через несколько минут следуйте за мной.
Он решительно двинулся в увитый плющом сарай, и девушка, как и было велено, спустя пару минут направилась за ним. Но едва она ступила за порог, как увидела направленный на нее ствол пистолета. Мало того, на нем был закреплен глушитель.
Она
Она открыла рот, но не издала ни звука. Человек приставил пистолет ей ко лбу.
— Отвечай, — потребовал он. — Или я убью тебя прямо здесь.
— Я не понимаю, чего ты хочешь, — выдавила она. — Я не говорю по-немецки.
Мужчина щелчком снял пистолет с предохранителя.
— Кто тебя прислал?
— Ты сам знаешь, — она почти задыхалась. — Какого черта! Что ты делаешь?
Он снова заговорил по-немецки, тихо и угрожающе. Оливия прижалась к шершавой стене сарая.
— Я не понимаю. Говорю же, я не знаю немецкого!
Глаза садовника сузились.
— Значит, ты подружилась с Германом Герингом. И насколько вы близки? Ты его любовница?
— Разумеется, нет!
— Зачем ты сюда пришла?
— Чтобы предложить информацию, — яростно зашипела она. — Я американка, черт тебя подери!
— Ты шведка. А шведов на этой войне не отличить от нацистов.
— Я только по происхождению шведка. А ты… — Оливия редко прибегала к бранным словам, но шок от пережитого словно прорвал плотину, и девушка разразилась потоком коротких, хлестких и емких определений.
На удивление, именно ругань убедила Джека в искренности Оливии. Пистолет снова исчез в потайном кармане.
— Если ты предательница, то закончишь на дне Сены, — тихо предупредил он.
Она прижала руки к бешено колотящемуся сердцу.
— Ты напугал меня чуть не до смерти, мерзавец.
— Это еще мелочи. Знаешь, что делает гестапо со шпионами?
— Еще как знаю, черт тебя подери. Гестаповцы убили мужчину, которого я любила.
— Тогда ему повезло. Обычно пленных сначала пытают. Тебе разобьют лицо. Вырвут ногти, будут бить током, пока не потеряешь сознание. Потом тебя приведут в чувство и начнут снова.
— Зачем ты мне все это говоришь? — Ее затошнило от описания пыток.
— Потому что ты все еще можешь собрать вещички и поехать домой, Оливия. Это не игра.
— Я и не считала это игрой.
— Уверена, что готова сделать следующий шаг?
— Иначе я бы не пришла сюда.
Мужчина расстегнул верхнюю часть комбинезона и стянул его до талии. Мускулистый торс под ним оказался обнаженным.
— Снимай платье.
Оливия в ужасе отступила назад.
— Это еще зачем?
— Мы будем заниматься сексом.
— Ну уж нет! — возмутилась она, уже поворачиваясь, чтобы уйти.
— Не глупи. — Джек схватил ее за руку и оттащил от двери. — У нас должна быть веская причина находиться здесь, Оливия. Это первое правило: всегда обеспечь железную причину находиться там, где ты находишься, и делать то, что ты делаешь. Если
нас тут застанут, не должно появиться и тени сомнения в том, почему мы прячемся в хижине. Поняла? Теперь снимай платье.Через минуту, сжав губы, девушка подчинилась. Она все еще дрожала от потрясения. К тому же в сарае было полно старых инструментов, развалившихся корзин и прочего хлама; она ни за что не выбрала бы подобное место для романтического свидания. Стянув платье через голову, в одном нижнем белье Оливия повернулась лицом к Джеку. Он будто даже не обратил внимания на то, что она полуобнажена.
— Долго ты находишься в номере Геринга, прежде чем он проснется?
— Минут пять — десять.
— Можешь прийти к нему раньше?
— Охрана заметит. У его дверей дежурят круглые сутки.
— В комнатах темно?
— Да, пока я не открою шторы.
— Будешь пользоваться вот этим. — Он протянул ей маленький фотоаппарат. — И тебе понадобится свет, так что откроешь шторы.
— И как я пересниму документы, не разбудив Геринга? — спросила она.
— Придумай сама. Камера называется «Минокс». Ее следует держать над документами на определенном расстоянии, определять которое будешь с помощью вот этой цепочки. Прикрепишь ее здесь и будешь опускать камеру над целью. Когда конец цепочки коснется бумаги, объектив сфокусируется там, где надо.
Она взяла у него фотоаппарат в алюминиевом корпусе, оказавшийся совсем крохотным.
— Всех входящих и выходящих из отеля обыскивают, — предупредила она. — Рано или поздно у меня найдут камеру.
— Поэтому ты будешь держать ее в «Ритце» в надежном месте. А мне приноси только кассеты с пленкой: они очень маленькие, и прятать их гораздо проще.
Оливия уже много недель не говорила на английском и соскучилась по общению на языке своего детства, вот только нынешний разговор оказался совершенно не таким, о каком она мечтала. На девушку накатывали волны страха. Ей и в голову не приходило, что придется фотографировать документы в номере Геринга, да еще в его присутствии.
У нее впервые появилась возможность рассмотреть собеседника вблизи. На вид ему было тридцать с небольшим, и выглядел он как человек, много времени проводящий под открытым небом. Говор у него тоже был скорее деревенский, как и у самой Оливии. Скорее всего, связной родом с равнин Висконсина. У него были темные волосы, местами выгоревшие до почти соломенного цвета, а загар явно получил не в шезлонге на пляже. Тело, как и лицо, выглядело жестким и почему-то опасным. Джек напоминал крестьянина, который по субботам ездит в город, чтобы напиться и затеять драку. Единственной чертой, которая выбивалась из образа, были глаза: серые, с умным и прямым взглядом.
— Тебя и правда зовут Джек? — спросила она.
Человек пожал плечами:
— Какая разница?
— Какая разница? — повторила она. — Я ведь тебе свою жизнь доверяю!
— Меня и правда зовут Джек.
Он, скорее всего, лгал. Недействительно, какая разница? Оливия повертела фотоаппарат в руках, стыдясь дрожи в пальцах, но не в силах ее сдержать.
— Мы же не воюем с нацистами. Зачем ты тут?
— Могу задать тебе тот же вопрос.
— Я — то знаю, что я тут делаю, — возразила она. — Ответь мне.